В город вернулся комиссованный по контузии Борис Константинович Мантейфель. Пройдя три войны, он ухитрился остаться мягким, добросердечным человеком и фанатиком музейного дела. Тамара назначила Мантейфеля ученым секретарем, и он сразу влился в работу.
А музейщики все прибывали. Приехали Оля Покровская, Лида Коновалова. Всех их нужно было где-то устраивать, а за каждую комнатенку в кремле разворачивались настоящие сражения с бездомными горожанами. Однажды Тамара целый час держала оборону, стоя на узкой деревянной лестнице, пока не подоспел музейный сторож с ружьем. Ружье не стреляло, ствол был забит землей, но вид у сторожа был устрашающий, и другим претендентам на жилплощадь пришлось с бранью отступить.
На радость Тамаре, вернулись из Пскова сестры Гиппиус. Поскольку мест в Никитском корпусе уже не было, их поселили в надвратной церкви Сергия Радонежского в кремле. Церковь была темная, сырая, в пятнах плесени, но старушки быстро обустроились и часто принимали гостей.
Потрескивали дрова в старенькой печке, с присвистом булькал помятый медный самоварчик, доброжелательно взирал из полукруглой ниши настенный Деисус, дуэтом мурлыкали два кота: дородный Урс и щупленький Казя. В уютной тесноте велись задушевные беседы. Наталья Николаевна (Ната) и Татьяна Николаева (Тата) помогали Тамаре не только умными советами, но и практическим делом. Охотно взялись делать макет для экспозиции «Неолитическая стоянка», целыми днями разбирали уцелевшие книги из научной библиотеки музея.
Вскоре в кремле образовалась настоящая музейная коммуна. Всех вернувшихся встречали как родных, дети считались общими, их подкармливали из скудных пайков. Женщины подрабатывали чисткой рыбы, денег им не платили, зато разрешали забирать домой рыбьи внутренности.
По вечерам, собираясь у Тамары, музейщики не могли наговориться, вспоминая эвакуацию и ужасы войны. Но теперь все позади, мы снова в Новгороде и снова работаем в родном музее!
Все три года войны Тамаре не давала покоя судьба вывезенных из Новгорода музейных коллекций. И вот теперь пришло время вплотную заняться поиском и возвращением разбросанных войной сокровищ. Большая их часть была эвакуирована в город Киров, бывшую Вятку. Вятская земля, в древности входившая в состав Новгородской вечевой республики, по удивительному совпадению стала хранилищем ее богатств.
В городском музее Кирова для такого огромного количества экспонатов места не нашлось, пришлось везти их в городок Советск, в прижизненный музей наркома Вячеслава Молотова. Сюда отправились Лида Коновалова и Ольга Покровская, в Кириллов поехал Борис Мантейфель. Увы, вскоре посланцы вернулись ни с чем, в условиях военного времени им не удалось найти транспорт.
Тамара тем временем занималась поисками коллекций, вывезенных фашистами в Ригу, где люди из ведомства Розенберга сортировали награбленное перед отправкой в Германию. Послать на поиски было некого, поэтому решила ехать сама. Бумагин (золотой человек!) связался с комендантом Риги, заручившись его содействием, военные выделили транспорт – мощный американский грузовик «студебекер».
Выехали еще затемно. Водитель, смешно окавший вологодский паренек, сначала развлекал Тамару разговорами, но потом умолк. Шоссе пестрело воронками и надписями «Осторожно, мины». Первую остановку сделали в Пскове. Сотрудницы местного музея вспомнили длинную колонну с немецкими «трофеями», направлявшуюся на запад. Вспомнили и Василия Пономарева, который сопровождал новгородские коллекции. Он выглядел подавленным, на вопросы не отвечал и вскоре отбыл вместе с колонной.
В Ригу добрались уже поздно вечером. Узкие неосвещенные улочки были пусты. Все мосты через Даугаву немцы взорвали при отступлении. Городу тоже досталось, но по сравнению с Новгородом он выглядел почти целым.
Судя по россыпи боевых орденов на кителе, военный комендант Рижского гарнизона полковник Филипп Суворов не посрамил знаменитого однофамильца. За ужином рассказал, что немцы вывезли в Германию почти все латышское население. Евреев и «советских русских» в городе давно не было, их уничтожили в первые месяцы оккупации местные нацисты – айзсарги. Чтобы заселить обезлюдивший город, начали завозить в Ригу русское население из соседних областей.
Утром Суворов выдал Тамаре пропуск на право беспрепятственно перемещаться по городу и отрядил с ней своего адъютанта, латыша по имени Айвар. Начать поиск решили с Домского собора, где располагался местный музей. Ратушная площадь была завалена грудами битого кирпича, но огромный готический собор не пострадал. Уцелел и знаменитый орган.
Пожилая смотрительница музея испуганно воззрилась на советского офицера, но, услышав латышскую речь, сразу успокоилась. Пожаловалась, что перед уходом из Риги люди Розенберга вывезли коллекции местного исторического музея, включая уникальную нумизматическую коллекцию. О судьбе новгородских коллекций ничего сказать не могла, но посоветовала искать их в железнодорожных пакгаузах, в которых немцы хранили награбленное перед отправкой в рейх.
Пакгаузы из красного кирпича тянулись вдоль путей на целую версту. Лейтенант Айвар куда-то исчез и вскоре появился снова, ведя за собой мужчину в железнодорожной форме со связкой ключей в руках.
– Познакомься! – бодро сказал он Тамаре. – Местный святой Петр с ключами. Говорит, что тут ничего нет, все ценное вывезли немцы.
– А куда вывезли? – упавшим голосом спросила Тамара.
«Ключарь» пожал плечами и что-то сказал по-латышски.
– Говорит, куда-то в Германию. Что будем делать?
– Будем искать! – твердо заявила Тамара. – Скажи ему, пусть открывает склады.
Железнодорожник отрицательно помотал головой и хотел уйти. Айвар преградил ему путь, а когда тот попытался его оттолкнуть, выхватил из кобуры тяжелый пистолет «ТТ» и ткнул им «ключаря» в зубы. Из разбитой губы показалась кровь.
– Зачем ты так? – охнула Тамара,
– Затем! – буркнул Айвар. – Это же айзсарг, я их за версту чую! Когда немцы пришли, они всех, кто сотрудничал с советской властью, на фонарях вешали. Моих родителей тоже убили.
Побледневший «ключарь» трясущимися руками открыл замок первого пакгауза. Увы, он был пуст. Пустыми оказались и четыре следующих. Но у шестого пакгауза Тамара вдруг уловила знакомый запах. Да, это был он, ни с чем не сравнимый запах старых книг, волшебный запах времени! С лязгом отворился тяжелый замок, и Тамара не сдержала радостный вопль. Пакгауз был забит до самого потолка. На внутренней стороне дверей имелась надпись Novgorod, но Тамара уже узнала бесценную научную библиотеку музея. Некоторые книги серьезно пострадали от въевшейся грязи, на форзацах виднелись пятна и вмятины, но они были целы!
Весь следующий день ушел на погрузку. Тамара тепло попрощалась с Айваром, а по дороге все размышляла над жестокой изобретательностью войны, так причудливо расколовшей этот маленький народ на своих и врагов.
Пришло время снова заняться возвращением коллекций из мест временного хранения. Мантейфель отправился в Кириллов, Лида Коновалова и Ольга Покровская опять поехали в Советск. Перед отправкой им выдали командировочные, один на двоих револьвер и письмо за подписью председателя Новгородского облисполкома Еремеева на имя председателя кировского исполкома Кокурина с просьбой оказать содействие в реэвакуации.
Ящики с музейными ценностями должны были отправиться сначала до города Котельнич водным путем – по реке Вятке, а оттуда в Новгород по железной дороге. Но отправка снова затянулась. В адрес Тамары летели тревожные телеграммы: «Перевода нет, личные деньги исчерпаны, вынуждены ждать. Пароходы редки. Вятка мелеет, боимся опоздать».
Наконец 4 августа пришла телеграмма из Советска: «Экспонаты приняты. Отгружаем на пароход до Котельнича». Потом снова наступила мучительная пауза. 24 сентября пришла новая телеграмма: «Груз в Котельниче, вагоны задерживаются. Денег мало, замерзаем».
Наступила осень. Лили холодные дожди. Тамара с тревогой размышляла о том, какие испытания выпали на долю двух женщин, застрявших вдали от дома с бесценным грузом.
И вот наконец они в Новгороде – осунувшиеся, измученные, но счастливые! Взахлеб рассказывали, как добирались по разбитым дорогам от Советска до Кирова, как плыли по обмелевшей Вятке, как снова (в который раз!) на помощь пришли военные, перетаскавшие тяжеленные ящики с парохода на железнодорожную платформу. А каких страхов натерпелись по дороге! На вокзалах шныряли подозрительные личности, воровавшие все подряд, а тут сокровища на сотни миллионов под охраной двух женщин с одним наганом!
Тем временем из Кириллова вернулись малые колокола, из Москвы привезли Магдебургские и Корсунские врата. Пришла пора заняться подготовкой помещений для будущих экспозиций. Денег катастрофически не хватало, поэтому музейщики сами ремонтировали полы, окна, двери, очищали от грязи возвращенные книги, просушивали ткани, чистили и смазывали старинное оружие.
Дел хватало, но Тамаре по-прежнему не давала покоя судьба похищенных немцами коллекций. Пролить свет мог бы Пономарев, но он тоже канул в водовороте войны.
Часто пробегая мимо памятника «Тысячелетие России», Тамара видела, как медленно, но неуклонно возвращается его величавый облик. Бригада трудилась с раннего утра и до позднего вечера, недостающие детали отливали на ленинградских заводах. Торжественное открытие было назначено на 2 ноября. Для праздничного салюта военные предоставили 150 снарядов. Из государственных спецфондов было выделено 5 тысяч метров красного кумача для флагов и транспарантов.
В назначенное время на площади собралось едва ли не все городское население. Приковыляли инвалиды, было много ребятишек, худых, в стоптанных валенках и солдатских ботинках. Вместо трибуны подогнали грузовик.
Первым слово взял Бумагин:
– Памятник «Тысячелетие России» стал первым монументом, восстановленным на освобожденной территории Советского Союза, и одним из первых объектов восстановления разоренного Новгорода! Этому памятнику суждено стать символом грядущей победы и послевоенного возрождения страны. И пусть он воодушевляет фронтовиков на новые боевые подвиги, а нас на трудовые свершения!
Люди зачарованно смотрели на прикрытый брезентом громадный монумент в ожидании чуда. Когда стащили чехол, толпа восторженно ахнула. Памятник снова предстал во всей своей величественной красе. Ударили орудийные залпы, каждый из которых толпа встречала радостными криками. Многие утирали слезы.
После митинга Чернышев, как и обещал, пригласил свою бригаду «обмыть» памятник. Тамара тоже присоединилась к их компании. Жил Николай Александрович в келье Антоновского монастыря вместе со своим семейством, собаками и кошками. Тамара уже знала историю его женитьбы. Политический ссыльный Чернышев взял в жены вдову репрессированного, усыновив ее ребенка. Это могло плохо кончиться для обоих, но они не испугались, и теперь, наблюдая за этой парой уже не очень молодых, но по-прежнему влюбленных друг в друга людей, Тамара невольно испытывала чувство «белой зависти».
Пока гости рассаживались по местам, Чернышев, заговорщицки улыбнувшись, сказал Тамаре:
– А у меня для вас сюрприз.
Взяв карманный фонарик, он повел Тамару к храму Рождества Богородицы. В притворе храма, где находился знаменитый валун, на котором по легенде в Новгород приплыл святой Антоний Римлянин, Чернышев остановился. Луч фонарика осветил кусочек уцелевшей фрески, изображавшей бородатого мужчину. Внизу читалась надпись «мастер Птр».
– Что это? – с замиранием сердца спросила Тамара.
– А как вы думаете?
– Неужто тот самый? – с замиранием сердца спросила Тамара.
– Да, это тот самый Петр, великий зодчий, построивший Георгиевский собор, Николо-Дворищенский и Рождественский собор Антоньева монастыря! И, как видите, он оставил нам свой автограф.
У Тамары перехватило дыхание.
– Ненавижу вас! – вдруг сердито сказала она.
– За что? – изумился Чернышев.
– За то, что вы такой везунчик! Я сто раз тут бывала, и не замечала этой фрески. А вы не успели появиться и здрасте пожалуйста: совершили выдающееся открытие!
Оба дружно расхохотались.
…Рюмок не было, пили водку из бронзовых подсвечников, оставшихся от паникадила Софийского собора. Само громадное паникадило немецкой работы, подаренное новгородцам Борисом Годуновым, по общему мнению, погибло безвозвратно. Чернышев думал иначе. Собрав уцелевшие фрагменты, он унес их в свою домашнюю мастерскую и теперь по вечерам колдовал над шедевром немецких мастеров. Но пройдут еще многие годы, прежде чем ожившее паникадило снова празднично засияет в купольной выси святой Софии.