В январе сорок четвертого года бывшую сотрудницу новгородского музея Тамару Константинову вызвали в Ленинград. Позади были тридцать месяцев бесприютной жизни в эвакуации, а когда ей стало казаться, что все про нее забыли, вдруг последовал этот вызов в Смольный.
Ленинград поразил Тамару. Город жил, работал, соблюдал порядок, по чистым улицам ходили трамваи, и только малолюдность да странная тишина напоминали о пережитой ленинградцами чудовищной блокаде. Радовали матери с грудными детьми. Это означало, что даже в блокадном городе люди продолжали любить друг друга, рожали детей, верили в их будущее.
Прямо с вокзала Тамара отправилась по заветному адресу. Ее жених ушел на фронт в первые дни войны. Два года от него приходили коротенькие письма, а потом он вдруг замолчал. Все еще надеясь на чудо, Тамара вошла в знакомое парадное, поднялась по широкой лестнице и постучала в дверь. Открыла незнакомая женщина. Молча провела на кухню, молча налила в стакан воды, а потом сообщила страшную весть: жених погиб на фронте, его мать умерла блокадной зимой от дистрофии. Вместо слов утешения безучастно обронила:
– Да ты не одна такая. Здесь в каждой семье горе.
Потом Тамара долго бродила по городу. Снова и снова вспоминала любимого, его глаза, его голос, их ночные прогулки по спящим улицам, их мечты о будущем. Теперь всему этому пришел конец. Начиналась другая жизнь, и в этой новой жизни ей предстояло найти свое место.
– Ну что, Тамара Матвеевна, готовы вы ехать в Новгород? – прямо с порога огорошил ее начальник областного отдела народного образование Житенев.
– Но там же немцы! – недоуменно отвечала Тамара.
– На днях город будет освобожден, – уверил Житенев и, не давая ей опомниться, продолжал: – С этого дня вы назначаетесь директором Новгородского исторического музея и членом государственной комиссии. Город сильно разрушен. Ваша задача оценить нанесенный ущерб, заняться охраной и спасением поврежденных памятников и музейных коллекций, а также немедленно приступить к розыску и возвращению произведений искусства, увезенных фашистами.
Все это было так неожиданно, что Тамара растерялась. Видя ее замешательство, Житенев внушительно произнес:
– Не падайте духом, вы справитесь! И помните: Новгород нужно восстановить в его прежней красе. Это вопрос политический!
Едва отгремели залпы салюта, возвестившие полное снятие блокады Ленинграда и освобождение Новгорода, как Тамара собралась в дорогу. Вместе с ней ехала ее мать. Потеряв в первые дни войны сына-пограничника, Варвара Васильевна сразу постарела, часто болела, и Тамара не могла оставить ее одну. Обе истосковались по любимому городу и теперь с нетерпением глядели в окно вагона.
Поезд неожиданно остановился в чистом поле.
– Приехали! – объявила проводница.
– Как приехали? – забеспокоились пассажиры. – Нам же в Новгород!
– Это и есть Новгород, – вздохнула проводница.
Люди высыпали из вагонов и застыли в недоумении. Города не было. Кругом, насколько хватало глаз, простирался громадный пустырь, среди которого возвышались пустые коробки домов, печные трубы и остовы церквей. Сначала воцарилось гробовое молчание, потом раздались судорожные рыдания, а потом заплакал весь поезд. Женщины ничком бросались на землю, причитая: «Новгород ты наш распрекрасный, что же с тобой сделали? Что же от тебя осталося…»
– Ничего, бабоньки, – раздумчиво молвил старик в залатанном полушубке, когда плач стал стихать. – Место не сожжешь, а место мы всегда признаем. На родное у человека большая память. Земля тоже осталась. Земля – не валенки, ее немцу не унести. И, опять же, люди. Народ мы дружный. Поднимется наш Новгород. Возродится беспременно!
К счастью, кремль уцелел, хотя и был сильно поврежден. На крепостной стене развевалось красное знамя. Софийский собор зиял пробоинами, с центрального купола была содрана позолота. Волхов перегородили искореженные фермы взорванного моста.
Мать перекрестилась, подняла горсть земли и, целуя ее, зашептала слова благодарственной молитвы Божьей Матери за избавление от вражеского нашествия.
У входной арки висела фанерная табличка: «Кремль заминирован. Вход строго запрещен!» Молоденький солдат с автоматом посоветовал им найти обогревательный пункт, размещенный в полуразрушенном здании бывшего Дворянского собрания. Здесь, в солдатской столовой их накормили горячей кашей. Ночевать пришлось в сыром, покрытом изморозью подвале, на снарядных ящиках, заменявших кровати.
Едва дождавшись утра, Тамара отправилась на поиски горсовета. Вид безжизненного города внушал ей ужас. Зачем согласилась, шепотом бранила она себя. Что я буду делать в этом городе-призраке?!
…Председатель горсовета Михаил Васильевич Юдин сидел за колченогим столом, на котором не было ничего, кроме полевого телефона. Спал он, видимо, тут же, на грязном полу лежал тюфяк, застеленный солдатским одеялом. Но Юдина это не смущало. Подполье и партизанский отряд приучили его к любым лишениям. Обрадовавшись появлению нового человека, Юдин с таким энтузиазмом стал рассказывать о ближайших планах по возвращению города к мирной жизни, что Тамара устыдилась своих недавних малодушных мыслей.
Получив пропуск, она сразу направилась в кремль. Вид разбросанных по всей площади изувеченных фигур памятника «Тысячелетие России» поразил Тамару в самое сердце. Тут же вперемешку с бронзовыми фигурами валялись припорошенные снегом трупы немцев.
По площади осторожно двигались саперы с миноискателями. Командовавший ими офицер сильно удивился появлению гражданского лица. Он рассказал, что кремль густо усеян минами, а под каждой фигурой памятника заложен килограммовый толовый заряд натяжного действия.
Еще офицер рассказал, что фашисты перед уходом готовили в кремле грандиозный взрыв, в котором должны были погибнуть и Софийский собор, и Грановитая палата, и памятник «Тысячелетие России». Спасло чудо, принявшее образ красноармейца по фамилии Помилуйко. Ворвавшись в кремль одним из первых, он заметил горящий шнур, протянутый от брошенной машины к Софийскому собору. Перерубив его саперной лопаткой, Помилуйко в последний момент предотвратил катастрофу.
Бегло осмотрев памятники кремля, Тамара перебралась по взорванному мосту на Торговую сторону. У церкви Федора Стратилата на Ручью она заметила скопление военных и тянувшиеся по земле провода. Солдат с винтовкой преградил ей путь: «Сюда нельзя! Сейчас мы будем взрывать церковь».
– Как взрывать?! – ахнула Тамара – Да вы в своем уме? Это же ценнейший исторический памятник! Четырнадцатый век! Уникальные фрески!
Услышав ее крики, подошел офицер в звании капитана. Объявил, что кирпич нужен для строительства моста, и приказал немедленно покинуть территорию. Юдин, к которому прибежала взволнованная Тамара, написал капитану записку с требованием отменить взрыв, заверив ее печатью горсовета. Увы, записка не произвела впечатления на офицера, объявившего, что горсовет ему не указ, так как он подчиняется только военному командованию.
Председатель горсовета от таких слов пришел в ярость. Схватив по партизанской привычке пистолет, он совершил стремительный марш-бросок к месту действия, объявив капитану, что обо всем случившемся будет немедленно доложено члену Военного совета генерал-полковнику Штыкову, с которым городской совет находится в тесном контакте.
Угроза подействовала, саперы стали сматывать провода. Глядя на спасенный храм, Тамара с ужасом подумала о том, что если бы она появилась хотя бы на час позже, то на месте древнего храма с чудесными фресками уже лежали бы груды дымящихся развалин.
– Чем церкви взрывать, когда вокруг полно битого кирпича, вы бы лучше помогли колокола найти! – вдруг обратился Юдин к капитану.
– Какие, к дьяволу, колокола?! – огрызнулся тот. – Мне город надо разминировать. Тут мины на каждом шагу. Люди могут погибнуть, вы бы лучше о них подумали!
– Ты подожди, капитан, – ласково молвил Юдин. – Твоя как фамилия?
– Командир инженерно-саперной бригады заграждения капитан Косарев, – по-военному доложил тот.
– Послушай, Косарев, ты же русский человек! А где Россия, там и колокола! Мы их под бомбами снимали, чтобы от фашиста уберечь. Люди жизнями рисковали. Немцы потом их найти пытались, но никто не выдал. Так и пролежали в земле всю оккупацию.
– Этим колоколам цены нет, – вмешалась Тамара. – По ним можно историю изучать!
– Ладно, я человек военный, – сдался капитан. – Будет приказ, буду исполнять.
– За приказом дело не станет, – пообещал Юдин.
…Тамара осталась одна. Она вдруг вспомнила, что еще не видела родительского дома, который находился где-то поблизости. Мелькнула мысль: а вдруг уцелел?! Кутаясь от пронизывающего ветра в старенькое пальто, направилась к знакомому месту. Увы, ее ждало горькое разочарование, от их дома осталась только печка с обуглившейся трубой. Сев на приступок, Тамара машинально открыла чугунную дверцу печки и просунула туда руку. Пальцы нащупали холодный металл. Это был железный противень, а в нем сухари, пережившие войну!
И тут Тамара не выдержала. Прижимая к губам подгоревшие ржаные корочки, она бурно разрыдалась, горько оплакивая свой отчий дом и свой любимый город. Но, наплакавшись, вдруг подумала: а ведь это знак! Хлеб – символ жизни, значит, нужно жить и бороться!
Юдин свое обещание выполнил. Уже на следующий день капитан Косарев получил приказ командования об оказании городским властям необходимой помощи по спасению колоколов, представляющих особую культурную и историческую ценность.
Председатель горсовета показал военным место захоронения колоколов. Под его строгим приглядом солдаты инженерной части очистили площадку от снега и принялись ломами долбить мерзлую землю. Лом звякнул о металл. Работа пошла еще быстрее, и вскоре из земли показались «Праздничный» и «Всесвятный».
С тремя колоколами, затопленными в Волхове, тоже получилось удачно. Неподалеку работали военные водолазы, разминировавшие дно Волхова на месте будущего временного понтонного моста. Один из них согласился помочь в поисках. Надевая тяжелую амуницию, водолаз шутливо подмигнул Тамаре, с напряженным вниманием наблюдавшей за всем происходящим.
– Не волнуйся, девонька! Я везучий, обязательно найду.
И точно, вскоре темная волховская вода забурлила, и поднявшийся на поверхность водолаз показал большой палец.
…В назначенный день на берегу Волхова собралась целая толпа. Люди хлопали руками и притопывали ногами, то ли от холода, то ли от волнения. Тяжелый танк «КВ» пускал клубы сизого дыма, тут же разогревались два трактора «Ворошиловец». Руководил операцией капитан Павел Косарев.
Оператор «Ленинградской кинохроники» с камерой в руках выбирал лучший ракурс для съемки. Военный корреспондент газеты «Красная звезда» в чине полковника брал интервью у взволнованного Юдина.
По команде капитана Косарева саперы продели в «уши» колокола стальной трос, затянув его петлей и закрепив монтировкой. Танк взревел и легко, словно репу из грядки, выдернул из земли могучий «Праздничный». Толпа разразилась радостными криками, застрекотала кинокамера, защелкали фотоаппараты.
Танк лихо миновал арку кремлевской стены, но здесь колокол неожиданно застрял, упершись в арку своей широкой «юбкой». Механик-водитель сдал назад, а потом мощным рывком попытался преодолеть преграду. Толстый стальной трос выдержал, но зато оторвались «уши» колокола. Толпа ахнула. Из люка «тридцатьчетверки» показался обескураженный механик-водитель. Наградив его нехорошими словами, капитан Косарев дал команду своим саперам, и те, облепив, словно муравьи, огромный колокол, откатили его к подножию звонницы. «Всесвятный» доставили на место без приключений. Затопленные в реке колокола извлекли из воды с помощью водолазов.
Когда все закончилось, улыбающийся Юдин снял с руки часы и подарил их капитану Косареву. Тот, не желая оставаться в долгу, вручил ему свои. Оба крепко, по-мужски, обнялись.
После того как саперы разминировали кремль, Тамара с матерью поселились в Никитском корпусе. Комната была без удобств, но зато появилось свое жилище, по которому они так истосковались в эвакуации. Мать взяла на себя все хозяйственные заботы, и Тамара занялась множеством обрушившихся на ее плечи разнообразных дел. В ней вдруг проснулась кипучая энергия, какую она не знала за собой раньше. Все помнила, всюду успевала, все схватывала на лету, а главное, научилась управлять людьми.
Первой ее заботой стало обследование памятников древней архитектуры, состояние которых было ужасающим. Испанцы, немцы и латышские эсэсовцы, поочередно стоявшие в Юрьевом монастыре, все это время гвоздили находившиеся по ту сторону фронта древние храмы из орудий и минометов. На месте Нередицы лежала груда развалин, а ее знаменитые фрески лежали у стен в кучах мусора. В таком же жутком состоянии находились древние церкви Успения на Волотовом Поле и Спаса на Ковалеве.
Храмы и монастыри, находившиеся в черте города, к счастью, пострадали меньше. Наши артиллеристы имели приказ щадить их во время обстрелов, и только перед решающим штурмом обрушили на город залпы из всех орудий. Но особенно горько было видеть изувеченный памятник «Тысячелетие России». Тамаре казалось, что разбросанные и расчлененные бронзовые фигуры великих людей взирают на нее с немым укором, а снесенный наполовину «шар-держава» словно символизировал захваченные врагом русские земли…
Заседание городского совета, посвященное работе музея, Тамара запомнит надолго. Она шла на него в надежде заручиться помощью, а вместо этого получила жестокую выволочку. Только что вернувшийся в город секретарь горкома партии Павлов устроил ей настоящий разнос за плохое содержание музейных объектов. По его предложению городской совет обязал директора музея в двадцатидневный срок привести памятники в порядок.
– А чтобы поднять боевой дух наших бойцов, мы поручаем вам организовать выставку «Борьба за Новгород в Великой Отечественной войне». К первому мая выставка должна быть открыта! – командирским тоном заключил Павлов.
– И надо срочно восстанавливать памятник «Тысячелетие России», – вмешался командир расквартированной в городе воинской части. – Мои бойцы негодуют, когда видят наших великих полководцев, валяющихся на земле словно пьяницы.
– Действительно, безобразие, – согласился Павлов. – Чем вы это объясните, товарищ Константинова?
– Товарищи, да вы в своем уме? – не выдержала Тамара. – У меня нет ни людей, ни денег, ни материалов. А тут работы на годы!
– Товарищ Константинова! – грозно привстал с места Павлов. – Не забывайте, идет война, а на войне действуют законы военного времени!
Когда заседание закончилось, к Тамаре подошел Юдин.
– Ты не обижайся на Павлова, – сказал он. – Мужик он толковый, только характер у него испортился. Мы с ним два года вместе партизанили и такого насмотрелись, что лучше тебе не знать.
– Но у меня действительно нет людей!
– У меня тоже нет, – вздохнул Юдин. – Ты попроси капитана Косарева. Должен помочь. Отличный парень оказался. – И добавил с хитрой усмешкой: – К тому же, как я замечаю, он к тебе неровно дышит.
Выслушав горестные причитания Тамары, капитан Косарев выделил ей в помощь целую роту. Саперы очистили Софийский собор и Грановитую палату от снега и мусора, заделали пробоины, вставили окна, отремонтировали двери.
С выставкой дело тоже сдвинулось. Генерал-полковник Штыков прислал в Новгород целую бригаду помощников из политотдела Волховского фронта. Военные не только отремонтировали Иерусалимский собор, в котором предполагалось разместить выставку, но и привезли с собой множество экспонатов: трофейную технику, фотографии героев, изданные в Германии книги о Новгороде.
Тамара летала от одного объекта к другому, не чуя под собой ног. По вечерам устраивала для военных исторические беседы, и по тому, как они ее слушали, с радостью осознавала, что не утратила свой дар увлекательного рассказа.
И вдруг все рухнуло.
В самый разгар работ пришел приказ о ликвидации Волховского фронта и переброске дислоцированных в Новгороде воинских частей на Карельский фронт.
Перед отправкой к Тамаре зашел попрощаться капитан Косарев.
– Пришло время расставаться, дорогая подруга! – вздохнул он. – Отправляюсь бить чухонцев. Рад был нашей короткой дружбе. Разреши на прощание поцеловать тебя по-братски.
И, не дожидаясь разрешения, наградил Тамару таким крепким поцелуем, что у нее закружилась голова.
Заметив ее смущение, смутился сам.
– Извини, не удержался. Третий год воюю, уже забыл вкус женских губ.
Козырнул и, круто повернувшись, вышел.