1.

По пятницам на квартире главврача Колмовской психиатрической больницы открывался музыкальный салон. Его «звездой» была заведующая отделением слабых больных Анна Жемчужина, красивая тридцатипятилетняя брюнетка, обладавшая звучным меццо-сопрано. Послушать оперные арии и романсы в ее исполнении приходили немецкие и испанские офицеры. Особенно нравились слушателям «Песня цыганки» Чайковского и шубертовский «Лесной царь».

Пока исполнительница разбирала с аккомпаниатором ноты, гости вели разговоры на трех языках. Среди немцев выделялись двое, один до призыва в армию был доктором философии, другой пел в оперном театре. Бывший философ любил рассуждать о суровом духе немецкого народа, который вопреки еврейско-славянским мистическим учениям создает строго-иерархическую систему идеализма, во главе которой стоит вождь нации. Бывший оперный певец исполнял арии из опер Вагнера и Шуберта, заранее извиняясь за то, что в них звучат слова еврея Гейне.

Рассказывали, что эти двое однажды поссорились за право повесить военнопленного, поскольку обоим хотелось испытать острые ощущения, которые могли бы отразиться в их творчестве. В конце концов комендант предложил певцу и философу вешать русского вдвоем. Виселицу устроили в алтаре церкви, примыкавшей к комендатуре. Перед казнью военнопленный вдруг крикнул: «Да здравствует Сталин!» – и обложил палачей отборным русским матом, чем испортил впечатление от спектакля.

Среди прочих гостей выделялся альферес, то есть пехотный поручик испанской «Голубой дивизии», бывший офицер царской армии Константин Гончаренко. В отличие от прижимистых немцев, обычно приходивших с пустыми руками, он приносил вино и продукты, дарил женщинам цветы и шоколад. Когда возникала пауза, поручик брал гитару и проникновенно пел «галлиполийский гимн» русских эмигрантов:

Вскоре между Гончаренко и Жемчужиной завязался бурный роман. Другие офицеры пытались было соперничать, но бравый поручик быстро убедил их в том, что с ним лучше не связываться, а особо настойчивый испанский лейтенант, обладатель томных глаз и тонких усиков, как бы случайно получил от поручика такой болезненный удар в подреберье, что сразу потерял охоту к ухаживаниям.

Запрещение на браки с расово неполноценными русскими женщинами распространялось и на испанских офицеров, поэтому пара тайно обвенчалась в маленькой деревенской церкви. Свадьбы тоже не было, ограничились ужином для друзей с нажаренной женихом кониной и сваренным невестой борщом. В комнате царил полумрак, свечи бросали рембрандтовские тени на лица гостей. Жених сиял от счастья, невеста выглядела утомленной, чувствовалось, что ее что-то тяготит. Когда гости ушли, она поделилась с молодоженом своими тревогами.

Накануне всех психиатров больницы вызвали на совещание, на котором седовласый немецкий военврач в золотых очках прочел им лекцию об эвтаназии, то есть прекращении жизни человека или другого живого существа, страдающего неизлечимым заболеванием и испытывающего вследствие этого невыносимые страдания. Германия и в этом вопросе заняла передовые позиции, гордо объявил военврач. Для очищения расы и предупреждения неблагоприятной наследственности в рейхе производится кастрация хронических сифилитиков и умерщвление неизлечимых психических больных с помощью медицинских препаратов.

В завершении немец предложил персоналу больницы последовать прогрессивному примеру своих коллег и уничтожить всех «хроников» путем инъекций сильнодействующих наркотиков, оставив только необходимое количество пациентов для выполнения хозяйственных работ.

– И что тут началось! – рассказывала Анна. – Одни кричат – это преступление, другие – это акт милосердия!

– Ты, конечно, выступила против? – полуспросил-полуутвердил Гончаренко.

– Я выступила за эвтаназию! – твердо сказал Жемчужина.

– Не ожидал от тебя, – удивился поручик. – Я бы не смог. Это же убийство беззащитных! Как потом с этим жить?

– А ты не хочешь сходить в мое отделение слабых больных? – вспыхнула Анна. – Они и так уже трупы! Весь их суточный рацион – отвар из капустных листьев. С кроватей давно не встают, «утки» у всех пустые. Увидят меня, крик, вой, слезы, истерика! «Докторша, миленькая, принеси хлебушка, хотя бы корочку, ради Христа!» И что самое страшное, продукты у нашего коменданта Моногарова есть! Сама слышала, как он с немецким офицером разговаривал. Тот спрашивает: почему вы не кормите больных, а он отвечает: так я же для вас стараюсь, господин офицер, вам воевать надо, а этим все одно подыхать.

Анна расплакалась. Расстроенный поручик принялся утешать любимую, нашептывая все ласковые слова, которые знал. Когда жена заснула, он долго любовался ею в слабом свете ночника, недоумевая, за что ему привалило такое счастье…

2.

Седовласый немецкий военврач вскоре появился снова. Узнав об отказе врачей убивать пациентов, он уже тоном приказа распорядился подготовить списки на 250 самых тяжелых больных для последующей отправки в Псковскую психбольницу, дабы уберечь их от обстрелов русской артиллерии. Верилось в это с трудом, но списки врачи подготовили.

Еще через пару дней в больницу приехал генерал артиллерии Курт Херцог. За плечами у пятидесятидвухлетнего генерала были победоносные сражения в Польше и во Франции, два Железных креста и четыре ордена. Теперь этот опытный вояка ждал назначения командующим 38-м армейским корпусом, дислоцированным на Новгородском направлении. Здесь предстояли масштабные сражения, которые неизбежно повлекут большое количество раненых, что потребует увеличения койко-мест в размещенном на территории психиатрической больницы военном госпитале.

Привыкший действовать решительно и энергично, генерал взял с собой военного коменданта и отправился в Колмово. Собрав медперсонал, он обругал врачей за медлительность, обозвал их слюнтяями и огласил приказ: всех ходячих больных немедленно выписать и отправить на все четыре стороны, а всех лежачих подготовить к эвакуации. После генерала слово взял седовласый военврач. Он сообщил, что перед отправкой всем пациентам будет сделано подкожное вливание препарата скополамин, который он привез с собой.

Услышав это название, врачи недоуменно переглянулись. Все знали, что скополамин считался одним из самых сильных и опасных наркотиков, за которым утвердилось прозвище «дыхание дьявола». Под воздействием этого вещества, не имеющего вкуса и запаха, человек полностью теряет силу воли и превращается в бессознательное, податливое существо, готовое выполнять любые команды, то есть фактически перестает быть человеком. На родине скополамина, в Колумбии, проститутки мажут им себе шею и грудь, а потом обирают оглушенного и обеспамятевшего клиента до нитки. Препарат применяют в медицине в качестве наркоза и при лечении болезни Паркинсона, но малейшее превышение дозировки влечет немедленную смерть. Спрашивается: зачем же подвергать такой грозной опасности и без того ослабленных голодом пациентов?

В ответ военврач объяснил, что инъекция скополамина делается во избежание психических эксцессов при транспортировке и что при дозировке 0,0005 миллиграмма не представляет угрозы для жизни.

На том и разошлись…

3.

На следующий день на территорию больницы въехали пять крытых брезентом военных грузовиков. Их сопровождали мотоциклисты в форме полевой жандармерии, прозванные «полевыми псами» из-за металлических ошейников с бляхами. Дабы лично проконтролировать акцию, подъехал сам генерал Херцог в сопровождении военного коменданта и все того же седовласого военврача. По его команде санитары стали выводить из палат пациентов для инъекций.

Анна Жемчужина делала уколы вместе с тремя другими врачами. Всех больных она знала в лицо, а диагнозы помнила наизусть. Чаще всего это были биполярные и посттравматические расстройства, психогенный шок, усугубленный стрессом и переживаниями за близких, у женщин послеродовые психозы, у мужчин алкогольный делирий. В последнее время участился диагноз «вина уцелевшего». У пациентов на глазах погибли близкие люди, и теперь они постоянно задавались одним и тем же мучительным вопросом: зачем я выжил?

У выхода из корпуса больных встречали немецкие санитары и вели к грузовикам. Тут же суетился госпитальный комендант Моногаров, маленький кривоногий татарин с плоским лицом и узкими бегающими глазами. Стараясь услужить немцам, он самолично сооружал из ящиков мостки, по которым пациенты забирались в кузова.

4.

Колонна грузовиков в сопровождении желтой санитарной машины, в которой ехал немецкий военврач, выехала за город и направилась по изрытому воронками шоссе в сторону Луги. Спустились ранние сумерки. Мимо тянулись перелески и занесенные снегом унылые поля, иногда встречались угрюмые деревни с подслеповатыми окнами черных изб.

За километр до деревни Жестяная Горка колонна свернула в лесок, за которым открылась большая поляна, пополам рассеченная свежим рвом. Здесь их уже ждали. У костров грелись каратели из латышской айнзацкоманды. В стороне мерзла группа пленных красноармейцев с лопатами. За всем происходящим лениво наблюдал немецкий обер-лейтенант в русском полушубке поверх полевой формы.

Когда грузовики остановились, каратели забрались в кузова и стали сбрасывать пациентов. Мертвых, раскачав за руки и за ноги, сразу кидали в ров. Затем пришла очередь еще живых, застывших в каком-то отстраненном, покорном ожидании. К ним подошел седовласый военврач и что-то произнес по-русски. Повинуясь его повелительному жесту, пациенты стали спускаться в ров и укладываться поверх мертвых, как на ночлег, некоторые сворачивались калачиком, устраиваясь поудобнее. Затем по команде обер-лейтенанта военнопленные под дулами автоматов стали засыпать пациентов землей, а когда они закончили свою жуткую работу, их в упор расстреляли каратели и тоже побросали в ров. Легкая лесная почва некоторое время еще шевелилась, и слышались глухие стоны. Потом все стихло.

Уже совсем стемнело, когда грузовики с зажженными фарами отправились в обратный путь. Сидевшие в кузове латышские каратели пустили по кругу бутылки шнапса. Подвыпивший унтер-офицер Янис Цирулис, желая потешить товарищей, стал изображать психически больных, закатывая глаза, мыча и высовывая язык. Другие латыши покатывались со смеху. Ох уж этот Цирулис! Парень развеселит даже мертвого!

5.

Анна Жемчужина вернулась домой в пустую квартиру. За заткнутым подушкой окном завывала вьюга. На столе лежала записка мужа, прижатая бутылкой ее любимого испанского вина: «Срочно вызвали в часть. Не скучай, милая, я рядом!» Анна невольно улыбнулась, вспомнив, как она ревновала жениха к каким-то неизвестным француженкам, а он недоуменно пожимал плечами и говорил: «Опомнись, какие могут быть другие женщины, когда есть ты! Да, я не монах, у меня случались увлечения, но я всегда знал, что когда-нибудь встречу свою единственную любовь, и знал, что найду ее здесь, в России».

Снова накатили мучительные раздумья о том, что произошло в этот страшный день. Чтобы отвлечься, жадно, в три глотка, выпила целый стакан вина. Не помогло. Глядя на свои руки, безвольно лежащие на подоле платья, задавала себе вопрос: «Неужели это я, вот этими моими собственными руками только что отправила на тот свет полсотни душ?!» Снова и снова проплывали перед ее глазами доверчивые лица пациентов, старых и молодых, мужчин и женщин.

С острым чувством стыда Анна вспоминала недавний спор с мужем об эвтаназии. Этот сильный мужчина, прошедший кровавую войну, сказал, что не мог бы лишить жизни больных и беззащитных. Так почему же она, врач Анна Жемчужина, дававшая клятву Гиппократа, вдруг решила, что у нее есть право отбирать у людей то, что даровано им Господом Богом!

И как после этого жить?!

Шевельнулась слабая надежда. А что, если немец не соврал, доза скополамина не смертельна, и больных действительно эвакуировали в безопасное место, где их будут кормить? Но, вспомнив холодные глаза военврача, глядевшие сквозь очки в золотой оправе на русских «унтерменшей», снова засомневалась.

Как же быть?

И тут ее осенило. Есть простой и надежный способ проверить действие препарата. Как же она раньше не додумалась! Сняв со спинки стула свою санитарную сумку с красным крестом, Анна извлекла из нее плоскую металлическую коробочку со шприцем. Там же лежала ампула, предназначавшаяся для пациентки из списка 250, скоропостижно скончавшейся после ночного приступа. Перечитала в медицинском справочнике статью о скополамине. Положила перед собой золотые часики «Заря», свадебный подарок жениха, выменянный им на рынке за три банки тушенки.

Написала короткую записку мужу. Объяснять ничего не стала, только несколько слов про то, как нежно любит его. Закатала рукав платья. С хрустом обломила кончик ампулы с немецкой маркировкой. Боли не почувствовала, пациенты всегда говорили, что у нее легкая рука. Пересела к трюмо, в котором отразилась красивая брюнетка с тревожными темными глазами. Странное спокойствие овладело ею. Хладнокровно, словно со стороны, стала отслеживать симптоматику перемен в организме.

Сначала пересохло во рту, возникла нарастающая жажда. Потом навалилась ужасная слабость. Участилось сердцебиение. Окружающие предметы вдруг стали казаться живыми. Из глубины зеркала на нее глянула уродливая старуха. У нее были седые космы волос и гнилые зубы, которые она скалила в безобразной ухмылке. Темная комната вдруг озарилась ярким, мерцающим светом.

Потом сознание угасло. Наступила тьма…

6.

Тот злополучный день переводчик «Голубой дивизии» Владимир Ковалевский провел в поисках продуктов для своей роты. Местные крестьяне-поозеры ничего не хотели отдавать за оккупационные марки, а дойчмарки испанцам не полагались. С грехом пополам выторговав два мешка картошки и мешок вяленой рыбы, Ковалевский вернулся в штаб дивизии, где ему передали записку поручика Гончаренко: «Володя, я ранен. Найди меня в госпитале».

Ковалевский не сразу узнал друга среди больных и раненых. Тот был бледен до синевы, дышал тяжело и прерывисто. Рассказал, что стреляли в него сзади, пуля попала в ногу, задев крупный сосуд. Пока ждал санитаров, крови натекло целый сапог.

– Помнишь того испанца, которого я с паперти сбросил? Уверен, что стрелял он. Они же мстительные, обиды не прощают. Но я не за этим тебя позвал.

Сняв с пальца обручальное кольцо, протянул его другу и произнес с натянутой улыбкой:

– Если отдам Богу душу, отдай кольцо Ане. Скажи ей, что она снова свободна.

– И слушать не хочу! Лучше скажи, что тебе завтра принести.

– Я тут рябину в парке видел. У отца в имении на ней водку настаивали. Принеси кисточку, она с мороза сладкая, но с горчинкой. Напоминает позднюю любовь.

Когда на следующий день Ковалевский пришел снова навестить поручика, неся в фуражке гроздь рябины, его койка была пуста.

…Поручика Константина Гончаренко и врача Анну Жемчужину похоронили в больничном парке возле той самой рябины. На одном кресте повесили каску с эмблемой испанской дивизии, на другом санитарную сумку с красным крестом. Священник отслужил короткую панихиду. Стояли у могил заплаканные медсестры, хмурые врачи, немецкие и испанские офицеры. Залп из пистолетов вспугнул стаю ворон.

После похорон собрались на квартире главврача. Даже привыкшие к потерям были потрясены скоропостижной кончиной Анны Жемчужиной. Говорили о том, каким замечательным врачом она была, недоумевали по поводу скоропостижной кончины здоровой женщины. Вскрытие главврач делать запретил, объяснив летальный исход вспышкой менингита. Все поражались одновременной кончине вчерашних молодоженов. Кто-то мрачно пошутил:

– Они жили недолго, но счастливо и умерли в один день.

Перед тем как начали расходиться, слово попросил друг погибшего поручика Владимир Ковалевский:

– Мимо нас прошло большое и светлое, простое и незамысловатое, а потому мудрое человеческое счастье. Может быть, если бы им предстояла долгая жизнь, они оба не выдержали бы его, трудно оказаться достойным счастья, еще труднее удержать его. Они не успели присмотреться друг к другу, не успели накопить в душе тех бесчисленных мелких разочарований, которые могут разрушить даже большую человеческую любовь. А здесь любовь вздохнула и не погасла. Погасли они оба. И погасли в последнем порыве друг к другу…