1.

4 октября 1941 года в полуразрушенный Новгород длинной, от самого горизонта, змеей медленно втянулась испанская «Голубая дивизия». Получившая свое название по цвету форменных рубашек 250-я пехотная дивизия вермахта была сформирована из испанских добровольцев как ответ на участие СССР в Гражданской войне в Испании.

Для генерала Франко открывалась возможность уклониться от прямого вступления Испании в войну, к чему его настойчиво призывал Гитлер. Хитрый каудильо решил придерживаться «вооруженного нейтралитета», за что разгневанный фюрер в узком кругу обозвал Франко «подлым жидом» с намеком на его еврейские корни.

С первых же дней вербовочные пункты стали осаждать тысячи добровольцев. Кроме идейных борцов с коммунизмом в длинных очередях стояли крестьяне и безработные, которые надеялись помочь своим семьям в разоренной войной Испании. Молодежь соблазнялась красивой военной формой и ореолом будущей славы, фалангисты рассчитывали сделать партийную карьеру.

Для солдат-срочников основной приманкой было сокращение срока военной службы с двух лет до шести месяцев. Были тут даже бывшие республиканцы, которые надеялись в первом же бою перейти на сторону Красной армии. Все претенденты проходили строгий отбор, но предпочтение отдавалось солдатам регулярных войск, ветеранам Гражданской войны и членам фалангистской партии. Командующим дивизией был назначен генерал Агустин Муньос Грандес.

Рвались в драку и русские эмигранты-белогвардейцы, обосновавшиеся в Испании. Эти боевые скитальцы, выжившие в пекле Гражданской войны, теперь мечтали вернуться на родину победителями. Испанцы были бы рады заполучить в свои ряды этих опытных вояк, но воспротивилась Германия. Немецкий посол прямо объяснил генералу Франко, что Берлину нужны новые территории на востоке, а не «великая Россия без коммунистов и евреев», какой она виделась русским изгнанникам, и только благодаря острой потребности в переводчиках испанцам удалось в обход немецких запретов принять на службу полтора десятка русских белоэмигрантов.

Добровольцам устроили пышные проводы. Они гордо маршировали по улицам Мадрида под звуки оркестра, распевая фалангистский гимн «Cara al Sol» («Лицом к солнцу»). В колоннах колыхались плакаты с надписями «Да умрет Россия!», «Конец коммунизму!», «Ведите нас на Москву!». В грядущей победе никто не сомневался, волновались только, что не успеют поучаствовать в сражениях и заполучить богатые трофеи.

Дивизия состояла из трех пехотных и одного артиллерийского полка общей численностью 18 693 солдат и офицеров. Из добровольцев-летчиков была сформирована «Голубая эскадрилья», летавшая на немецких «хейнкелях».

В австрийском учебном лагере Граффенверве испанцы получили серую полевую форму вермахта с эмблемой Испании на правом рукаве и приняли присягу на верность Гитлеру в борьбе против коммунизма. Воинские звания и устав остались испанские, солдатам также было разрешено выпускать поверх кителя воротник синей фалангистской рубахи.

После пятинедельной военной подготовки «Голубая дивизия» была переброшена по железной дороге в Польшу, а оттуда пешим маршем отправлена к месту дислокации на левом берегу реки Волхов. Командование вермахта не очень высоко оценивало боевые качества испанских добровольцев, поэтому для них был выбран этот сравнительно спокойный участок фронта в составе группы армий «Север».

По пути следования дивизии то и дело звучала команда «принять вправо!», чтобы пропустить колонны грузовиков с немецкими солдатами, насмешливо взирающими на шагающих в пыли испанских союзников, для которых у вермахта не нашлось транспорта.

2.

Девятисоткилометровый пеший переход сильно поубавил боевой пыл испанцев. Запыленные, заросшие черной щетиной, низкорослые солдаты выглядели изможденными. У многих на стертых до кровавых мозолей ногах красовались тапки на веревочной подошве, а форменные брюки были заправлены в носки, у многих за спиной висела гитара. Тощие лошади из последних сил влачили повозки со снаряжением.

…Но уже на следующий день испанцев было не узнать, а сам Новгород стал напоминать фиесту. По улицам разгуливали ватаги подвыпивших добровольцев, звенели гитары, раздавался веселый гомон, из рук в руки переходили фляги с вином, встречи земляков сопровождались объятиями и традиционным «похлопыванием по почкам». Вид русских женщин приводил испанцев в бурный восторг. Слышались возгласы: «Кариньо! Ми ангел! Ми карамелито! („Дорогая, мой ангел, моя карамелька!“» – исп.)

Рослые, светловолосые, подтянутые немцы насмешливо взирали на это пестрое воинство, больше похожее на странствующих цыган. К вечеру начались первые стычки. Вспыльчивым гидальго не понравились немецкие шуточки, мол, не мешают ли вам гитары стрелять, а винтовки играть? Оливковые лица искажались гневом, а руки тянулись к ножам-«навахам». То тут то там вспыхивали перебранки, перераставшие в драки, которые приходилось разнимать патрулям.

Военный комендант Новгорода майор Вайзе каждый день получал новые жалобы на бесчинства испанцев, у которых к тому же открылась патологическая страсть к воровству. Воровали все и у всех: у местных жителей, у немцев, у своих однополчан, причем пойманные на воровстве ничуть не смущались, считая умыкание чужого чем-то вроде спорта.

У персонала полевого госпиталя стали исчезать спирт и обезболивающие препараты. Походные немецкие сортиры испанцы пустили на дрова, потешаясь над надменными арийцами, которые спасались от злющих русских комаров, на ходу подтягивая спущенные брюки. Но хуже всего приходилось местным жителям, у которых прямо на глазах исчезали теплые вещи, одежда, обувь и даже домашняя мебель.

Терпение коменданта лопнуло, и он сам отправился в штаб дивизии, разместившийся в пригородном селе Григорово. У крыльца в окружении солдат стояла кучка местных девушек. Испанцы заставляли их заучивать слова похабной песни, а те, ничего не подозревая, послушно их повторяли, вызывая взрывы хохота веселящейся солдатни.

В коридорах штабного барака порхали надушенные, улыбающиеся молодые адъютанты. Генерал Грандес встретил коменданта в окружении целой свиты офицеров своего штаба. Не слушая возражений, он повел гостя к накрытому столу и только после нескольких тостов за здоровье фюрера и каудильо коменданту удалось перейти к делу.

– Господин генерал! Ваши люди творят в городе безобразия, воруют, устраивают драки. Союзники так себя не ведут! Я требую, чтобы ваши части немедленно выдвинулись на позиции, которые они должны занять согласно плану дислокации. В противном случае мне придется обратиться к командующему 16-й армией генерал-полковнику Бушу, которому подчиняется ваша дивизия.

– Ну-ну, не горячитесь, майор, – примирительным тоном отвечал Грандес. – Я понимаю вашу озабоченность, но поймите и вы нас. Мы только что совершили тяжелейший марш от самой польской границы, и теперь моим парням нужен отдых. Да, они не в ладах с дисциплиной, могут стащить все, что плохо лежит, и любят поволочиться за женщинами. Но зато все они настоящие храбрецы и скорее умрут, чем отступят. В этом вы скоро сами убедитесь.

Тем не менее угроза доложить командующему армией подействовала, и уже на следующий день генерал Грандес отдал приказ личному составу дивизии занять пятидесятикилометровый участок фронта севернее и южнее Новгорода по реке Волхов и озеру Ильмень. В городе остались штаб, тыловые службы и два батальона пехоты. Казалось бы, теперь военный комендант мог облегченно выдохнуть, но вскоре оказалось, что и этих испанцев было довольно, чтобы обеспечить ему ежедневную головную боль.

3.

Зима сорок первого выдалась ранней. В ночь на 8 октября в Новгороде ударил мороз и выпал первый снег. Теплолюбивые, одетые в летнюю форму испанцы жестоко страдали от холода. Запасы дров в городе быстро таяли, оккупанты уже вырубили половину деревьев городского парка, и теперь приходилось отправляться за топливом в деревни ильменского Поозерья, которые сами испытывали нехватку дров, после того как еще в прошлом веке здешние леса сгорели в топках старорусских соляных варниц.

Не хватало провианта. Большую часть продовольственного снабжения «Голубой дивизии» разворовывали интенданты и состоявшие при офицерах многочисленные прихлебатели. Вечно голодный рядовой состав в поисках еды рыскал по всей округе. Опустошая погреба, сады, огороды и картофельные поля, мародеры не обращали внимания на протесты хозяев, а если кто-то уж слишком досаждал им своими криками, избивали ручными гранатами-«колотушками». После набегов испанцев на ближние села там пропадала последняя скотина, куры и даже кошки, которых испанцы называли «русскими зайцами».

Скучавшие от безделья «дивизионеры» помогали по хозяйству тем семьям, в домах которых они квартировали. Случались и скоротечные романы между любвеобильными испанцами и скучающими без парней местными девушками. Несмотря на запреты немецкого командования вступать в брачные отношения с местными жителями, рядовой Эмилио Гомес и дочь деревенского старосты решили пожениться. Желая произвести впечатление на родителей невесты, жених привел им в качестве свадебного дара корову. Потом, правда, выяснилось, что он украл ее в соседнем селе, и свадебный дар пришлось вернуть хозяевам.

Но у войны свои законы, и чем дольше она продолжалась, все чаще на смуглых лицах испанцев проступало наружу все дурное, жестокое, подлое. «Добрые оккупанты» могли избить хозяйку за плохо приготовленный ужин, родителей девушки за то, что не пустили ее к ним потанцевать, рыбака за то, что мало наловил им рыбы. Пьяный офицер Антонио Баско двумя выстрелами из пистолета убил отказавшую ему в близости девушку. Другой испанец расстрелял старика, который не хотел отдать ему свои валенки прямо посреди зимнего поля. Пожилую крестьянку прикончили только за то, что она попросила разрешения похоронить убитого мужа, подозреваемого в помощи партизанам.

4.

Древний Варлаамо-Хутынский монастырь на правом берегу Волхова испанцы превратили в свой опорный пункт. Обители уже сильно досталось от обстрелов и бомбардировок с той и с другой стороны. Колокольня лежала в руинах. Главный купол Преображенского собора после прямого попадания снаряда съехал набок, словно шапка у подгулявшего мужика.

Вдалеке, за Малым Волховцем, громыхала тяжелая артиллерия, сумрачное небо освещали сигнальные ракеты. Из кельи братского корпуса доносились меланхоличные звуки гитары и заунывная «баллада» в исполнении невидимого тенора.

У костерка, разложенного возле соборной паперти, сидели два русских переводчика – Константин Гончаренко и Владимир Ковалевский, оба бывшие офицеры царской армии, а в Гражданскую войну «каппелевцы». В золе пеклись картофелины, выкопанные на занесенном снегом колхозном поле.

– Не люблю испанцев, особенно кастильцев! – прервал молчание Гончаренко.

– Чем тебе кастильцы не угодили? – засмеялся Ковалевский.

– Из всех испанцев они самые ленивые, будут в грязи валяться, а задницу не поднимут. Впрочем, эстрамадурцы ничуть не лучше, а уж про каталонцев я вообще молчу. Вор на воре и вором погоняет. Или взять корриду их знаменитую! Тысяча ротозеев любуются на то, как очередной расфуфыренный пикадор убивает несчастную скотину! И кухня у них никудышная. Почему-то все считают, что это мы, русские, чесноком злоупотребляем, хотя на самом деле вся Испания им провоняла.

Женщины тамошние мне тоже не по душе, – продолжал Гончаренко, дуя на горячую картофелину. – Черные, на хищных птиц похожи. То ли дело наши девки: ядреные, вальяжные, кровь с молоком, и пахнет от них луговыми травами. Глянет такая из-под полуопущенных ресниц – аж в жар бросит!

– А как же Кармен?

– Обыкновенная цыганская воровка на доверии, – фыркнул Гончаренко. – Если бы не Бизе да Мериме, никто бы про нее и не вспомнил. Своим синьорам испанцы слезливые серенады поют, а здесь ведут себя как скоты. Затащит этакий кабальеро нашу голодную бабенку в постель за еду, а потом перед всей ротой бахвалится: сколько раз и в каких позах. Слыхал про последний скандал? Начштаба дивизии полковник Эспарса обрюхатил глухонемую шестнадцатилетнюю девчонку, а когда шум поднялся, свалил все на своего денщика, а девчонку в одном платьишке на мороз выгнал.

Нет, ты послушай, как он фальшивит! – вдруг со злостью воскликнул Гончаренко, прислушиваясь к пению невидимого тенора. – Тянет, словно кота за все подробности. Да, кстати, кошек местных испанцы уже всех сожрали. Знаешь, какая у них любимая забава? Угостят наших девок блюдом из «только что подстреленного зайца», а потом показывают им шкурку какой-нибудь несчастной Мурки с болтающейся головкой. Девки, зажав рты, бегут опрометью из избы, а эти покатываются со смеху.

Я тут недавно одному такому «идальго» по роже дал, – признался Гончаренко. – На моих глазах стал отнимать у махонькой девчушки картонную коробку. Бедная кроха плачет, не отдает, так он вырвал коробку, а когда увидел, что в ней только простенькие самодельные игрушки, выбросил их в грязь, а девчушке дал пинка сапогом. Тут уж я не вытерпел и такую ему звонкую оплеуху отвесил, что мое почтение! А немецкий офицер, к которому он побежал жаловаться, пообещал ему добавить еще, потому как им приказано не озлоблять по мелочам местное население.

– Ты бы осторожнее с ними, Костя, испанцы – народ мстительный, – покачал головой Ковалевский.

– И храбрость их петушиную тоже не признаю, – упрямо продолжал Гончаренко. – Мне больше по сердцу наше спокойное русское мужество. Помнишь, как мы в штыковые атаки ходили? Без единого выстрела, сомкнутым строем, со знаменами, под барабанный бой! Генерал Каппель – вот кто был настоящий герой! Красные у него жену взяли в заложницы, грозились расстрелять, если он не прекратит борьбу. Так Каппель им ответил, что его жена, как и он сам, считает высшей наградой умереть за Родину! А как его солдаты любили! Когда он погиб, мы потом целый месяц его гроб в обозе возили, чтобы враги не осквернили могилу.

Мужественное, красивое лицо Гончаренко потеплело.

– Да, жалко Каппеля и всех наших погибших жалко, – вздохнул Ковалевский. – Но ты знаешь, Костя, никогда не думал, что такое скажу, мне теперь и красных жаль. Среди них ведь тоже было немало смелых ребят.

– Ты прав, много русского народу попортили и с той и с другой стороны, – согласился Гончаренко. – Кто в земле лежит, кто, как мы, по свету скитается. Представляешь, меня однажды в Париже на такси русский генерал вез. Настоящий боевой генерал, георгиевский кавалер, в Брусиловском прорыве участвовал, а пришлось стать таксистом, чтобы с голоду не подохнуть!

Оба надолго замолчали, глядя на огонь.

– Ты никогда не задумывался, Костя, что мы тут делаем? – вдруг спросил Ковалевский. – Я ведь себе представлял все совсем по-другому. Мы-то воображали, что крестьяне должны быть либо озверелыми большевиками, либо великомучениками, а бабы и девки пребывать в свальном грехе. А тут люди как люди. Хитрят, конечно, норовят надуть, но это и понятно: они ведь видят в нас иностранцев, врагов. Нам говорили, что здесь под страхом расстрела запрещено молиться, а тут, смотрю, в каждом деревенском доме висят образа, горят лампады, мужики и бабы молятся перед сном. Старый семейный уклад не пострадал. Дерзкого поведения детей в отношении родителей тоже не замечал. И у всех один разговор: когда кончится война, мы будем работать! Здесь прямо какой-то культ работы, словно это радость, а не божье наказание. Конечно, советский режим мне глубоко чужд, но народ русский и особенно русская женщина, пройдя страдания, сохранили чистоту души. Нет, Костя, я захлебываюсь Россией!

Снова надолго замолчали.

– Знаешь, Володя, а я ведь тут влюбился, – вдруг признался Гончаренко.

– Вот те на! И кто же она?

– Жемчужина.

– Ну кто бы сомневался! – рассмеялся Ковалевский.

– Да нет, ты не понял, это ее фамилия Жемчужина. Зовут Ольга. Предки ее занимались жемчужным промыслом. Оказывается, раньше в здешних речках жемчуг добывали!

– И чем занимается твоя избранница?

– Она врач в здешней психиатрической больнице. На Рождество решили пожениться.

– Но ведь нам запрещены браки с местными!

– Ничего, мы что-нибудь придумаем.

Глаза Гончаренко затуманились.

– Никогда бы не подумал, что свою судьбу здесь встречу. Ради этого стоило вернуться в Россию!

Их разговор прервал явно подвыпивший испанец, который громко затянул «Рождественскую песню»:

– Риу-риу-чи-у, распевайте громко! Радуйтесь! Господь овечку спас от волков!

– И этот воет как пес на луну, – поморщился Ковалевский. – Спой лучше ты, Костя. Ты ведь, помнится, с цыганским ансамблем по Европе гастролировал.

– Было дело, пел и плясал по кабакам на потеху праздной публики, – усмехнулся Гончаренко.

– Эй, кабальеро! – крикнул он в темноту, переходя на испанский. – Одолжи мне твою гитару!

Вместе с обладателем гитары к костру подсели несколько солдат.

Сильный баритон певца поднялся над руинами монастыря и понесся туда, где в вечерней мгле тускло светились огни ближней деревни.

Восхищенные слушатели просили еще, и Гончаренко пел испанские баллады, цыганские романсы, русские народные песни. Ему подпевали, аплодировали, кричали: «Браво, руссо!»

Импровизированный концерт прервал молодой офицер, объявивший отбой, и солдаты нехотя поднялись.

– Позвольте представиться, сеньоры, лейтенант Мариано Полонио, – козырнул офицер. Он был совсем молод, а своей изящной статью походил на танцора фламенко.

– Вы чудесно пели, особенно испанские песни, – сказал он, наливая Ковалевскому густое красное вино из своей фляги. – Я словно побывал на родине, по которой очень тоскую. Сам я родом из Толедо, это самый красивый город на свете, и он снится мне каждую ночь.

– Но если ты так тоскуешь по своей Испании, то за каким дьяволом тебя понесло в эту Богом забытую Россию? – грубовато пошутил Ковалевский.

– Костя! – укоризненно шепнул Ковалевский.

Но испанец не обиделся.

– Я тоже задаю себе этот вопрос, – засмеялся он. – На самом деле все просто. Я солдат, и ничего другого делать не умею. К тому же у меня дома осталась мать, у которой нет даже маленькой пенсии. Перед отправкой мне выдали аванс в тысячу песет, этих денег ей должно хватить на первое время, а потом, когда эта чужая война закончится, я вернусь домой.

– Как вы сказали? – переспросил Ковалевский. – Чужая война?

– Si, guerra alienigena, – повторил лейтенант. – Конечно, она для нас чужая. Вы, русские, должны сами разбираться между собой, так же как мы, испанцы, должны перестать убивать друг друга.

– А вы не боитесь остаться здесь навсегда?

– Мы в Испании привыкли к смертям за время Гражданской войны. Моего отца республиканцы повесили на площади за то, что он был деревенским алькальдом. Так что смерти я не очень боюсь, вот только не хотелось бы лежать в этой холодной русской земле. Поэтому я пообещал матери, что вернусь к ней живым или мертвым.

Лейтенант вздохнул, но тотчас снова принял бодрый вид.

– А теперь позвольте откланяться. Мне нужно проверить караулы, боюсь, что мои ребята либо дрыхнут на посту, либо пошли в соседнюю деревню в надежде что-нибудь стибрить. Адиос, сеньоры!

– Славный парень, – с улыбкой сказал Ковалевский, когда тот скрылся в темноте. – А ты все ругаешь испанцев.

– Исключение только подтверждают правило, – возразил Гончаренко. – К тому же славные парни гибнут на войне первыми. Ну что, идем спать?

– Погоди. Между прочим, в этом соборе похоронен Гавриил Романович Державин!

– Шутишь?!

Вместо ответа Ковалевский зажег карманный фонарик и поманил друга за собой.

По широкой лестнице они поднялись на паперть, миновали пустой дверной проем и оказались в темном пространстве Спасо-Преображенсого собора. Сквозь огромную пробоину в крыше виднелись первые звезды и накрапывал дождь. Тускло блеснул ободранной позолотой громадный иконостас, зияющий черными дырами от икон, которые валялись тут же на полу.

В левом приделе собора луч фонарика осветил каменную плиту с надписью «Под сим камнем сокрыт прах действительного тайного советника и разных орденов кавалера Гавриила Романовича Державина». В стенной нише за чугунной решеткой виднелась урна с изображением музы с поникшей головой.

– Ты какие стихи Державина помнишь с гимназических времен? – спросил Ковалевский.

с чувством продекламировал Гончаренко.

– А ты?

– А я вот эти люблю, о Боге:

Все еще пребывая в поэтическом настроении, они вышли на паперть,

– Чем-то тут воняет, – поморщился Ковалевский.

– Да вон этим сукиным сыном! – выругался Гончаренко, указывая на испанского солдата, который сидел со спущенными штанами прямо на паперти.

– Другого места не нашел? Это же храм, здесь люди молятся, – возмущенно крикнул Гончаренко.

Солдат, не отвечая, вырвал страницу из какой-то книги, подтерся ею и стал застегивать брюки.

– Гляди, Костя, это же Евангелие! – ахнул Ковалевский.

– Мерзавец!! – взревел Гончаренко и, схватив солдата одной рукой за шиворот, другой за пояс, швырнул его вниз с лестницы.

Поднявшись на ноги, испанец погрозил им кулаком и глухо прорычал:

–Ме пагарас! (Ты мне заплатишь!– исп.)

5.

Тем временем в штабе «Голубой дивизии» завершалась разработка плана наступательной операции, началом которой должен был стать захват плацдарма на правом берегу в районе сел Шолохово, Посад и Ситно. Автором плана был амбициозный полковник Эспарса, недавно возглавивший штаб дивизии. Хотя некоторые офицеры выражали сомнение в целесообразности создания плацдарма, оторванного на 20 километров от основных сил да к тому же среди густого леса, командир дивизии генерал Грандес поддержал своего начальника штаба. Время шло, а дивизия еще никак себя не проявила, хотя в Мадриде давно ждали от нее победных реляций.

В немецком Генштабе испанскую инициативу тоже одобрили, хотя и по другим причинам. Опомнившись от череды сокрушительных поражений, русские готовили первое в этой войне крупное контрнаступление на Тихвинском направлении с целью последующего прорыва блокады Ленинграда. Поэтому нахальный испанский скачок через Волхов мог бы отвлечь силы противника, облегчив задачу 18-й армии вермахта.

В ночь на 23 октября передовые части «Голубой дивизии» форсировали Волхов по временной переправе и, потеснив противника, заняли деревню Посад и Отенский монастырь. Дальнейшее продвижение застопорилось, наткнувшись на жесткую оборону РККА. Началось длительное противостояние, сопровождавшееся артобстрелами и короткими стычками пехоты.

В ноябре ударили сорокаградусные морозы. Испанцы отчаянно мерзли, но с позиций не уходили. От обморожений южане несли больше потерь, чем от обстрелов противника. К тому же из-за плохого снабжения начался голод.

4 декабря четыре полка Красной армии перешли в наступление при артиллерийской, минометной и авиационной поддержке. Испанцы оказали отчаянное сопротивление, при первой возможности переходя в контратаки.

27 декабря последовал новый удар в районе Красного Бора. В испанских ротах оставалась уже треть состава. Замерзших и умерших от ран укладывали в жуткие поленницы-«кортвуды».

14 января испанцы предприняли последнюю атаку у деревни Теремец. То тут, то там вспыхивали рукопашные. За пятьдесят метров до противника пехота прекращала стрельбу, за двадцать пять метров закидывала друг друга гранатами, а потом в ход шло холодное оружие. Испанцы предпочитали свои «навахи», наши дрались штыками и остро заточенными саперными лопатками. Гортанные крики испанцев перекрывал грозный русский мат, кругом валялись тела убитых, стонали и корчились раненые.

Кровь, ужас, смерть!

Потери «дивизионеров» были чудовищны. Мстя за них, испанцы отыгрывались на пленных. В освобожденной Дубровке были обнаружены трупы зверски замученных русских солдат со снятыми скальпами, сорванными ногтями, выколотыми глазами и отрезанными ушами.

Зато сработал немецкий план. Пока русские добивали испанцев на правом берегу Волхова, немецкие части, избежав окружения, перешли к активной обороне, готовясь к новому наступлению советских войск, завершившемуся трагической гибелью 2-й ударной армии.

В Испании злосчастная операция «Голубой дивизии» была раздута как великая победоносная битва. О «героях Посада и Шолохова» трубила печать, сравнивая их с героями Фермопил и Леванто. Почти все офицеры дивизии получили высокие награды. Командир дивизии генерал Грандес был удостоен Рыцарского железного креста 1-й степени, к которому Гитлер добавил от себя «дубовые ветви». Во время церемонии награждения фюрер выглядел утомленным, но затем взбодрился и произнес речь о неизбежной победе над мировым злом в лице коммунистической России.

6.

Лейтенант Мариано Полонио погиб в том сражении на берегах Волхова. Испанцы похоронили его в воронке от бомбы. И лежать бы ему в холодной чужой земле, чего он так страшился, если бы эта история не нашла своего неожиданного продолжения.

Через много лет два его племянника, испанские адвокаты братья Полонио, исполняя волю своей бабушки, приедут в Новгород, чтобы отыскать прах своего дяди Мариано. С помощью местных поисковиков они найдут его останки в братской могиле, увезут на родину и похоронят на семейном кладбище в Ламанче.

И это еще не будет концом истории…