1.

…Майор Вайзе, только что назначенный военным комендантом Новгорода, придирчиво разглядывал стоящего перед ним Бориса Филистинского. Коменданта смущал его крупный висячий нос с горбинкой. Разговор шел на немецком языке.

–Sie sind Jde? (Вы еврей?– нем.) – полуутвердительно спросил он.

– О нет! Я русский! – поспешно возразил Филистинский. – Мой отец был офицером царской армии, а среди них не было евреев.

На самом деле евреи-выкресты служили в русской армии еще с николаевских времен, и некоторые дослуживались до офицерских чинов, как это было с отцом Филистинского, но комендант, кажется, поверил.

– Почему вы хотите нам помогать? – задал он новый вопрос.

– У меня старые счеты с жидобольшевизмом. Меня арестовывали шесть раз, и я отбывал наказание в сталинских лагерях.

Коменданту ответ понравился. Он получил приказ создать в оккупированном городе гражданскую администрацию и рассчитывал опереться на пострадавших от советской власти местных жителей.

– Вы можете рекомендовать надежных людей, которые готовы с нами сотрудничать?

– Так точно! – по-военному ответил Филистинский.

– Приводите их ко мне. Мы для всех найдем хорошую работу.

…Город хранил следы недавних боев. Всюду воронки от бомб и снарядов, груды обломков, брошенные беженцами вещи, баррикады из мешков с песком, противотанковые «ежи». Разрушенные дома зияли пустыми проемами окон и дверей, кое-где еще дымились головешки пожарищ.

Золотой купол Софии зиял пробитой немецкой бомбой черной дырой, крест с голубем наклонился, и казалось, что железная птица хочет кого-то клюнуть. Возле памятника «Тысячелетие России» толпились немецкие солдаты. Белобрысый ефрейтор, царапая подкованными сапогами гранитный постамент, взобрался на горельеф, заняв место среди русских полководцев. Выдумщика наградили дружным гоготом, вслед за ним и другие солдаты стали забираться на монумент, чтобы сфотографироваться на память.

На площади 9-го Января Филистинский увидел сброшенную с постамента статую Ленина. Это был один из первых в Советском Союзе памятников вождю, сооруженный еще в 1926 году. Говорили, что его проект утверждал лично Луначарский, а спиралевидный постамент из черного шведского гранита создал знаменитый советский архитектор-конструктивист Осипов, изобразив на нем по способу египетских барельефов три этапа революционной борьбы.

Кто-то из немцев уже успел размалевать статую белой краской, украсив вождя мирового пролетариата кайзеровскими усами, эполетами и скабрезными надписями. Это зрелище заставило Филистинского призадуматься. Как же так? Церковные колокола коммунисты увезли, а статую своего главного идола оставили врагу на поругание! Забыли в суматохе или за этим кроется что-то другое? А что, если там, в Москве, с началом войны решили разом поменять государственную идеологию, и теперь место Маркса и Ленина займут Александр Невский, Суворов и Кутузов? Очень даже может быть, ведь ума и изворотливости Сталину не занимать. Сообразил, что за мировую революцию русские люди умирать не захотят, зато умирать за Россию им не впервой!

По Ленинградской улице сплошным потоком двигались грузовики с солдатами, полевые кухни, мотоциклисты с бляхами на груди, велосипедисты с заброшенными за спину карабинами, санитарные повозки, влекомые лошадьми с куцыми, обрезанными по самую сурепицу хвостами. Сидевший на одной из повозок унтер-офицер с перевязанной головой наигрывал на губной гармошке «Милого Августина».

В Новгород входили новые хозяева…

2.

В тот же день, собрав завсегдатаев «колмовских посиделок», Филистинский рассказал им о своем визите к немецкому коменданту и о его приглашении к сотрудничеству. Андриевский, Алексеев-Аскольдов, Ёгунов и Морозов сразу выразили полную готовность. Пономарев заколебался, но после того как Филистинский заверил его, что немцы настроены охранять исторические памятники, согласился и он.

И только сестры Наталья и Татьяна Гиппиусы объявили, что не желают иметь никаких общих дел с оккупантами.

– А вот ваша сестрица Зинаида думает иначе, – язвительно возразил Филистинский. – Недавно супруг ее Дмитрий Мережковский на немецком радио выступил. Назвал нападение Германии на Россию подвигом и святым крестовым походом. Это как?

– Жена за мужа не отвечает! – отрезала Наталья. – Зиночка вашего Гитлера всегда терпеть не могла. Называла его идиотом с мышью под носом!

– Однако же Гитлер ей милее Сталина и большевиков, – усмехнулся Филистинский. – Напомнить вам стихи, которые она посвятила Октябрьской революции?

И, не дожидаясь ответа, с чувством продекламировал:

Короче, разругались в пух и прах, и с тех пор Ната и Тата на «колмовских посиделках» больше уже не появлялись.

3.

На следующий день представителей местной интеллигенции принял немецкий комендант. Поблагодарив их за готовность к сотрудничеству, майор Вайзе обрисовал ситуацию в городе. Ввиду непосредственной близости к линии фронта правобережная Торговая сторона переходит в прямое управление военной администрации, все гражданское население будет отсюда выселено на левый берег реки или в близлежащие села. На левобережной Софийской стороне создается гражданская городская управа во главе с бургомистром, назначаемым немецким командованием.

– Должность бургомистра должен занять местный житель, – продолжал комендант. – Как мне доложили, из всех присутствующих таковым является только господин Пономарев. Он и станет первым бургомистром древнего Новгорода, освобожденного доблестными войсками рейха от большевистской тирании. Давайте поздравим его и пожелаем плодотворной работы на благо новой России!

Все захлопали. Ошеломленный свалившейся на него должностью, Василий Пономарев пытался было отказаться, ссылаясь на свою некомпетентность в вопросах городского управления, но его не стали слушать, обещая всячески помогать и поддерживать.

Зато Филистинский едва скрывал свое разочарование. Он был почти стопроцентно уверен в том, что пост бургомистра достанется именно ему. Ведь это он первым предложил немцам сотрудничество, это он собрал единомышленников и проделал всю подготовительную работу. И, в конце концов, какая разница, кто где родился?

Мелькнула тревожная мысль: а что, если настоящая причина кроется в его семитской внешности? Филистинскому уже не раз приходилось слышать от немцев насмешливые оклики: «Юде! Юде!» Не станешь же доказывать каждому, что его мать чистокровная русская, а у евреев национальность, как известно, считается по матери. И как втолковать этим самодовольным тевтонам, что о людях надо судить по их способностям, а не по форме носа?! В конце концов, он готов в качестве последнего аргумента предъявить свой необрезанный член!

4.

Выборы городской управы стали пустой формальностью. Рассмотрев анкеты претендентов, комендант сам выбрал шестерых, наиболее пострадавших от советской власти. Разместилась управа в бывшем клубе железнодорожников имени Ленина. До войны здесь крутили кино и выступали с концертами приезжие артисты.

Новоиспеченному бургомистру достался кабинет директора клуба, залепленный афишами фильмов и концертов. Одна из афиш приглашала новгородцев на творческую встречу со знаменитым писателем Михаилом Зощенко. Пономарев помнил эту встречу. Зал был набит до отказа, но зрителей ждало разочарование. Вместо своих уморительных рассказов Зощенко читал главы из своей новой философской книги «Ключи счастья». Книга показалась зрителям скучной и заумной, поднялся шум. Зощенко печально улыбнулся, закрыл книгу и наизусть прочитал встреченную дружным хохотом «Аристократку».

…От ежедневных забот кружилась голова. Каждое утро теперь начиналось с оперативного совещания у военного коменданта, на котором бургомистр должен был докладывать о состоянии текущих дел, а также о настроениях среди населения. С первых же дней вся работа управы была взята под жесткий контроль немецкой военной администрации. Всем сотрудникам выдали удостоверения и обозначили требования: исполнительность, повиновение, сохранение служебной тайны.

Низшее звено русской администрации представляли коменданты улиц и домов, собиравшие квартплату, следившие за санитарным состоянием территорий, а также информировавшие немецкие власти о появлении посторонних и подозрительных лиц, прежде всего коммунистов и евреев, которых следовало немедленно задерживать и передавать в комендатуру.

За свою работу сотрудники получали денежное вознаграждение и продовольственные пайки. Посторонние занятия и получение каких-либо даров и подношений строго воспрещалось. Главная задача – обеспечение немецких войск всем необходимым. В их распоряжение передавались больницы, жилые дома, транспорт, топливо, сено для лошадей.

Из 48 тысяч довоенных жителей в Новгороде осталось менее трех тысяч. Одни не хотели бросить имущество и своих немощных стариков, другие полагали, что жить можно будет и при немцах. Были и те, кто хотел поживиться чужим добром, оставленным беженцами. И теперь все они стали возвращаться в полуразрушенный город, неся с собой груз своих невзгод и житейских забот.

5.

Город понемногу оживал. В уличных колонках появилась вода. Немецкие саперы восстановили мост через Волхов и частично наладили электроснабжение. Как-то сами собой возникли рынки и вещевые барахолки. В ходу по-прежнему были советские деньги. На купюре в 3 рубля были изображены два красноармейца, на пяти рублях – советский летчик, а червонцы украшал портрет Ленина.

Появилась биржа труда, где должны были отмечаться трудоспособные граждане. Все рабочие и служащие облагались подоходным налогом в размере от 6 до 10 процентов от заработной платы. Торговцы, ремесленники, предприниматели должны были вносить «промысловый» налог, а также арендную плату за использование помещений и коммунальные услуги. Важнейшие продукты распределялись по карточкам, которые одновременно служили средством контроля за населением и понуждали к сотрудничеству с властями.

Открылась даже четырехклассная начальная школа, которую по приказу немецких властей должны были посещать все дети в возрасте от 8 до 12 лет. Основная задача – воспитание послушания и дисциплины. Вместо портретов Сталина в классах теперь висели портреты Гитлера, в курсе преподавания появился Закон Божий, зато исчезла история. Учились по советским учебникам, поскольку других не было, «ненужные места» заставляли заклеивать бумагой.

Действовал комендантский час, пропуск для круглосуточного хождения мог выдать только военный комендант. Все жители получали удостоверения личности на русском и немецком языках с фотографией, печатью бургомистра, а также с описанием внешних данных владельца (телосложение, рост, цвет волос, глаз, особые приметы). На удостоверениях лиц, прибывших в населенный пункт после начала войны, ставилась литера «Ч» (чужой).

Городскую полицию возглавил Николай Расторгуев, бывший до революции питерским полицмейстером. Полицаям выдали черную форму, белые нарукавные повязки и дубинки, винтовки обещали дать позднее. В помощь полиции Расторгуев организовал добровольные народные дружины по советскому образцу.

Дел у полиции хватало. Оживились сосланные из Ленинграда на 101-й километр уголовники, проститутки, тунеядцы и обычные дворовые хулиганы. С ними не церемонились. Камеру предварительного заключения сначала оборудовали в подвале городской управы, но поскольку оттуда неслись вопли избиваемых задержанных и брань полицейских, пришлось перенести ее в другое место.

Борис Филистинский возглавил политическую полицию. «Русское гестапо», как он сам ее окрестил, должно было следить за настроениями горожан, выявлять опасный элемент, вылавливать коммунистов и евреев. Вскоре на стенах домов появились объявления: «Кто своим сообщением поможет поймать или уничтожить членов любой банды, бродяг, саботажников или пленных беглецов, получит либо 1000 рублей вознаграждения, либо право первенства в получении продовольственных продуктов, либо право на надел его землей или увеличение его приусадебного участка».

Особая плата в виде двух килограммов сахара полагалась за каждого выданного еврея. Впрочем, евреев в городе почти не осталось. Напуганные слухами о массовых расправах в оккупированных городах, они эвакуировались из Новгорода в числе первых. Рассказывали, что в Старой Руссе всех евреев расстреляли, трупы побросали в ров и забросали землей, которая потом еще долго шевелилась. Еще рассказывали, что бывших советских работников немцам выдал городской фотограф, который снимал их на документы. Коммунистов и комсомольцев немцы повесили на улицах, а фотографа назначили бургомистром Старой Руссы.

Прослушивание советского радио тоже грозило суровыми карами. По единственному городскому громкоговорителю звучали объявления оккупационных властей и бравурные марши. В клубе крутили немецкие фильмы с актрисой Марикой Рокк, предварявшиеся киножурналами «Дойчевохеншау» в русском переводе, демонстрирующими бравурные победы немецкого оружия.

6.

В этой новой стихии Борис Филистинский чувствовал себя как рыба в воде. Он наладил деловое сотрудничество с отделом пропаганды дислоцированной в городе 16-й немецкой армии, и вскоре Новгород наводнили русскоязычные газеты и журналы, прославляющие Германию и ее фюрера, принесших свободу порабощенным народам Советского Союза. На бывших стендах «Союзпечати» запестрели плакаты, на которых бравые солдаты вермахта нанизывали на штыки жидов-комиссаров.

Использовал Филистинский и свой поэтический дар, переделав на свой лад популярную советскую песню:

На квартире в Колмове Филистинский устроил что-то вроде музыкального салона для немецких офицеров. По вечерам гости слушали романсы в исполнении местной певицы, танцевали под патефон с медсестрами. Даже сам военный комендант Вайзе удостаивал его продолжительных бесед за бутылкой шнапса. Майор откровенно скучал, жаловался, что танки Готта уже на подходе к Москве, а он торчит в этом городишке вместо того, чтобы стяжать лавры скорой великой победы.

Теперь у Филистинского появились шансы заменить Пономарева на посту бургомистра, тем более что тот и сам явно тяготился этой хлопотной должностью. Оставалось только доказать немцам нелепость подозрений в том, что в его жилах течет еврейская кровь.

Но как?

И вдруг он вспомнил!

Высланный из Ленинграда в Новгород, Филистинский привез с собой целый чемодан книг своих любимых поэтов Серебряного века – Блока, Бальмонта, Гумилева, Ахматовой, Мандельштама. Книжного шкафа на квартире матери не было, и она посоветовала сыну заказать книжную этажерку столяру психбольницы Гринбергу, который в свободное время выполнял мелкие частные заказы.

Гринберг оказался одиноким пожилым мужчиной типичной семитской наружности. Его столярная мастерская располагалась в полуподвальном помещении одного из больничных корпусов. Тут же, за дощатой перегородкой, он соорудил себе уютную комнатушку, в которой спал и готовил себе пищу на керосинке.

Мастером Гринберг оказался отличным. Всего за пару дней он изготовил премиленькую этажерку, используя пустые катушки от ниток. Плату взял совсем небольшую, а потом угостил Филистинского ароматным чаем из местных трав. Говорил, что рад побеседовать с интеллигентным человеком, да и сам оказался интересным собеседником с чувством юмора и неиссякаемым запасом еврейских анекдотов.

От эвакуации Гринберг сначала отказывался, но когда в город стали доходить слухи о том, как немцы поступают с евреями, передумал. К этому времени поезда уже не ходили. Гринберг хотел уйти пешком, но с ним на нервной почве вдруг случился жесточайший приступ ишиаса, лишивший способности передвигаться самостоятельно.

7.

…Постучав в обитую клеенкой дверь и не дождавшись ответа, Филистинский заглянул в столярную мастерскую. Здесь пахло стружками, клеем и скипидаром. В углу стоял прислоненный к стене недоделанный гроб. Гринберг лежал на топчане, застеленном больничным одеялом. При виде вошедшего он тревожно приподнялся, но, узнав Филистинского, облегченно вздохнул:

– Ах, это вы, Боря! Спасибо, что навестили. Лежу тут как полено, ни сесть, ни встать. Спасибо, медсестрички поесть приносят, а то бы уже околел от голода. Рассказывайте, что там творится? Говорят, евреев хватают прямо на улице, а доносчикам дают по два кило сахара. Ужас! Скоро здесь наших совсем не останется!

«Наших»! И этот считает меня евреем, зло подумал Филистинский.

– Хотите подышать свежим воздухом? – предложил он.

– Конечно, хочу, – вздохнул Гринберг. – Но вы же видите, я не могу и шагу ступить!

– Ничего, мы что-нибудь придумаем, – весело сказал Филистинский – Я скоро!

Вернулся он через полчаса с инвалидной коляской. Пошутил:

– Взял авто напрокат.

Усадив Гринберга в коляску и укутав его одеялом, повез в больничный парк. Стояли последние дни сентября. Солнце уже зашло. Накрапывал мелкий дождик. Старые липы роняли желтую листву, усыпавшую давно нечищенные дорожки. Стая ворон плавно, словно вальсируя, кружилась над церковью Успения Богородицы, в которой разместился штаб немецкой дивизии. Навстречу попадались пациенты в телогрейках, надетых поверх больничных халатов. Вдали холодной синевой отсвечивал Волхов.

Гринберг с наслаждением вдыхал ядреный осенний воздух.

– Ах, какая красота! Левитан, ну чистый Левитан! – бормотал он. – Вы даже не представляете, Боря, как я вам благодарен.

Когда миновали больничные ворота, Гринберг забеспокоился. Потом тихо спросил:

– Боря, куда вы меня везете?

Не получив ответа, все понял сам и заплакал беззвучными стариковскими слезами.

…Вечером Филистинский вручил матери полотняный мешочек с двумя килограммами сахарного песка.

– Откуда такое богатство? – удивилась мать.

И тут до нее дошло.

– Гринберг? – ахнула Лидия Андреевна, с ужасом глядя на сына, словно увидев его впервые. Не дождавшись ответа, молча взяла мешочек и высыпала сахар в помойное ведро.