Альтманы переехали в Клейтон и поселились в районе Хиллкрест, в особняке из коричневого кирпича, выстроенном в тюдоровском стиле. Этот довоенный квартал, похожий на тот, где выросла Конни, очаровывал архитектурным разнообразием – каждый дом словно сошел со страниц разных сказок братьев Гримм. Дворы были усажены кизилом и азалиями. Дети Альтманов часто ездили на велосипедах до Форест-парка – огромного лесного массива с полями для гольфа, который превосходил размерами даже Центральный парк. А в заборе за их домом была дыра, через которую можно было попасть прямо на территорию престижной местной начальной школы. Этот упорядоченный район, где все было в пешей доступности – в центре стояла государственная школа, а по краям раскинулся общественный парк, навсегда убедил Сэма: люди не просто способны объединяться ради общего блага – это их естественное состояние. Спустя годы он консультировал группу стартапов в районе залива Сан-Франциско. Был дождливый день, вокруг не слышалось привычного стрекота цикад из миссурийских пригородов – и тут выяснилось, как глубоко детские впечатления отпечатались в его душе. «Этот запах после первого дождя… Знаете, как он называется? – спросил он своих слушателей. – Петрикор. Мой любимый запах. Почувствовать его удается лишь раз или два в год, когда после долгого перерыва вдруг идет дождь. Так пахнет лето в Сент-Луисе»[50].

Альтманы ежедневно внушали детям: вы можете достичь всего, чего захотите. Но почти сразу после переезда в Сент-Луис в семье возникла напряженность. Еще в Чикаго Конни мечтала открыть собственную практику, но теперь, с таким количеством маленьких детей, это казалось недостижимым. Вместо этого она устроилась к дерматологу доктору Лоренсу Сэмюэлсу, уроженцу Сент-Луиса, который специализировался на пересадке волос. «Просто приходить на работу, принимать пациентов и возвращаться домой к детям, не занимаясь управлением», – объясняла она. При этом Сэмюэлс вовсе не видел в ней сотрудницу, выбравшую щадящий «мамочкин» график. «Она работала так же усердно, как и все мужчины, с которыми мне доводилось сотрудничать», – вспоминал он. После рождения четвертого ребенка, Энни, «она через две недели вернулась в строй».

Джерри никак не удавалось закрепиться в Сент-Луисе. Он по-прежнему ездил с консультациями в отдаленные уголки страны – то в Новый Орлеан, то в округ Палм-Бич, где всего в получасе езды от Мар-а-Лаго помогал строить жилье для бедной общины темнокожих, у которых даже не было централизованного водопровода и канализации. «Он мог один день провести в Лас-Вегасе, другой – в долине Мононгахилы, а потом отправиться в Литл-Рок в Арканзасе», – рассказывал Майк Эйхлер, который работал с Джерри над этими проектами в LISC. Колеся по стране в арендованных автомобилях, они обдумывали новую, менее агрессивную форму работы с сообществами, которая лучше вписывалась бы в окружавшие их капиталистические реалии. Может, попробовать не стыдить президента местного банка за десятилетия дискриминационной политики, а подойти к нему как к партнеру? Человеку, который мог бы расширить свой бизнес и стать лидером в сообществе, инвестируя в доступное жилье? В итоге Джерри вошел в совет директоров организации, которую Эйхлер основал как альтернативу конфронтационной тактике своего наставника Сола Алинского, – Consensus Organizing Institute. «Джерри помог мне разработать совершенно новый метод организации сообщества», – отмечал Эйхлер.

К сожалению, Сент-Луис оказался неподходящим местом для такого подхода. Во многих городах корпорации охотно инвестировали в доступное жилье – их привлекали федеральными грантами, созданными для борьбы с бедностью и упадком городских районов. Но мэр Сент-Луиса Винсент Шомель-младший открыто заявлял, что категорически не согласен с идеей тратить 20 миллионов долларов федеральных субсидий на доступное жилье[51]: «Я не хочу, чтобы наш город становился приютом для всех бедных, безработных и малообразованных жителей региона». Вместо этого он, согласно расследованию газеты St. Louis Post-Dispatch 1991 года, потратил большую часть городского бюджета на административные должности для своих людей, а остатки направил на развитие и без того благополучных районов. Джерри, тогда возглавлявший группу ассоциаций общественного развития, со свойственной ему сдержанностью сказал журналистам: «Сейчас явно нарушен баланс – центр города получает гораздо больше ресурсов и внимания, чем окраины, особенно это касается бедных районов»[52]. Отчасти поэтому в Сент-Луисе практически отсутствовала культура государственно-частного партнерства, на котором специализировался Джерри. В том же году он жаловался местной газете, что городу «не хватает эффективной поддержки общественного развития со стороны бизнеса, как в Питтсбурге, Кливленде, Канзас-Сити и Балтиморе» и «со стороны благотворительных фондов, как в Филадельфии, Новом Орлеане и Вашингтоне»[53]. От человека, который почти никогда не повышал голос, эти слова звучали как крик отчаяния.

Джерри стремился построить жизнь, непохожую на жизнь отца-трудоголика, но в итоге проводил в разъездах не меньше времени. «Он видел, как часто его отец, занятый развитием обувного бизнеса, уезжал по делам, поэтому решил сосредоточиться не на зарабатывании денег, а на семье и добрых делах, – рассказывала Конни. – И он действительно много занимался добрыми делами, но дома практически не бывал». Бесконечные командировки Джерри ее раздражали. «Это стало источником постоянной напряженности между нами – он пропадал вечерами и на выходных, занимаясь общественной деятельностью, а я оставалась одна с кучей маленьких детей и тянула все на себе», – говорила она.

Эта обида не утихла с годами. «Я знаю, мама очень злилась из-за его бесконечных командировок, из-за того, что, когда мальчики были маленькими, его не было рядом, – вспоминала их дочь Энни. – К тому времени, когда появилась я, ситуация изменилась: каждый вечер он, поджав хвост, шел мыть посуду после ужина, постоянно сталкиваясь с пассивной агрессией с ее стороны, и, похоже, считал, что это нормально, что он заслужил такое отношение».

После рождения Энни Джерри прекратил разъезды и нашел работу в городе – возглавил некоммерческую организацию, которая занималась недвижимостью в бедных районах, нередко спасая от сноса архитектурные жемчужины былых, более благополучных времен. Конни же решила, что пришло время заняться собственным делом, и основала клинику вместе с коллегой из офиса доктора Сэмюэлса. Но партнерство быстро распалось. «Они оказались несовместимы с Конни – с ее энергией и трудовой этикой», – объяснял Сэмюэлс. Тогда Конни наконец решилась на полную самостоятельность, открыв собственную дерматологическую практику в Баптистской больнице Миссури. Она смогла организовать график так, что работала четыре дня в неделю и не делала те процедуры, которые привлекают особенно требовательных пациентов. «У меня был небольшой старомодный кабинет, и все работало отлично», – говорила она. Но ей по-прежнему приходилось самой водить детей к стоматологу и организовывать их дни рождения – эти обязанности, хотя с момента триумфа идей женского равенства уже сменилось поколение, по-прежнему ложились на ее плечи, несмотря на то что именно она была главным кормильцем семьи. «Нам, женщинам, внушали, что мы можем совмещать успешную карьеру и полноценную семейную жизнь, – вздыхала она. – Но это не так».

Конни настаивала на том, чтобы семья каждый вечер ужинала вместе, и сама готовила эти ужины. За столом дети играли в математические игры и «20 вопросов», пытаясь угадать, что будет на десерт[54]. Помимо этого, они часто проводили время за пинг-понгом, видеоиграми и настолками[55]. В карточной игре «Самурай» всегда выигрывал Сэм. Как позже шутил Джек, «он постоянно назначал себя главным самураем: “Я должен выиграть, я тут главный!”»[56] На День благодарения семья играла в тач-футбол – любительский вариант американского футбола. Когда дело касалось спорта, расклад был совсем другим. И Сэм, и Джек в старшей школе занимались водным поло. «Я был намного лучше него, – заявил Джек журналистам. – Можете так и написать». Но настоящая борьба, как позже признались братья и сестры в подкасте Энни, шла за звание «маминого любимчика». Эта семейная шутка зашла так далеко, что Конни даже заказала каждому из них футболки с такой надписью. «Я из семьи, которая все ранжирует, чтобы придать смысл происходящему», – писала позже Энни[57].

Звание маминого любимчика переходило от одного ребенка к другому, однако дольше всех его удерживал Сэм. Макс блистал в математике, остальные были хороши во всем. Джек, самый разносторонний, «умеет петь и танцевать, и стихи писал, и получал высший балл по всем тестам», говорила Конни. Самая младшая, Энни, родившаяся на девять лет позже Сэма, была одновременно и суперспособной, и немного избалованной – это слова Стива Робертса, местного застройщика, который вместе с Джерри тренировал ее команду по софтболу. Она была папиной дочкой. Лиа Берд, дружившая с Джерри с колледжа, запомнила ее как умную, энергичную, веселую, чуть-чуть язвительную девочку, которая обожала отца. Сэм же выделялся в семье не столько умом, сколько тем, что не по годам уверенно чувствовал себя в мире взрослых и тем, что никогда не спорил с Конни. «Я всегда говорила: можно было бы в 10-летнем возрасте отправить его одного в Нью-Йорк, и он сумел бы и жизнь наладить, и разобраться, как там все работает», – рассказывала Конни. Они с Джерри гордились тем, что никогда не приставали к детям с домашними заданиями и не указывали, как следует одеваться. «У меня было одно-единственное правило – никаких споров, – говорила она. – Сэм даже не пытался пререкаться, а остальные попробовали по разу, и я это быстро пресекла».

Единственное, в чем Сэм расходился с матерью, была религия. Если бы все зависело только от Конни, семья вообще бы не ходила в синагогу. «Я выросла с отцом-ученым, который считал, что человек создал Бога, а не наоборот, – объясняла она. – И я думаю так же». Но Джерри регулярно ходил на службы и даже прошел бар-мицву, уже будучи взрослым. В итоге Альтманы пошли на компромисс и стали посещать синагогу Центральной реформистской общины – самую либеральную в городе.

По субботам Сэм посещал еврейскую школу при этой синагоге и, как и все его братья и сестры, прошел там бар-мицву. «Он рос с пониманием: мы здесь для того, чтобы делать мир лучше, – рассказывала Талве. – Мы называем это тиккун олам – исправление мира». В синагоге был организован благотворительный продуктовый пункт самообслуживания – «шкаф тиккун». Талве запомнила Сэма, потому что он был ровесником одного из ее детей. «Сэм мне всегда нравился, – говорила она. – Добрый, тихий, очень славный мальчик. Помню его как очень умного ребенка, задававшего отличные вопросы». Однажды мальчики Альтманы написали членам общины с просьбой сделать пожертвования, чтобы синагога могла приобрести второй свиток Торы. По словам родственников, для Сэма иудаизм значил больше, чем для его родителей.

Родители купили Сэму первый компьютер – громоздкий бежевый Mac LC II – на восьмой день рождения. Формально это был семейный компьютер, но несколько лет он стоял в комнате Сэма, пока отец не начал использовать его для работы. «Это было очень захватывающе и круто», – вспоминал Сэм. Программировать он научился самостоятельно в компьютерном классе начальной школы. «У нас были Apple IIGS, которые загружались с командной строкой BASIC, и на них можно было программировать что-то вроде “Напечатать все простые числа от одного до миллиона”», – рассказывал он. Но этот простой язык ему вскоре наскучил. «Я много размышлял, сможем ли мы когда-нибудь научить компьютер думать, а не просто сидеть и писать построчные алгоритмы в BASIC», – говорил он. Одно из самых ярких воспоминаний – он сидит поздно вечером за столом рядом со своей кроватью-чердаком, представляя это будущее: «Помню, как думал, что однажды компьютер научится мыслить».

Слухи о его компьютерных навыках разошлись по начальной школе. «Когда Сэм учился в третьем классе, учителя разыскивали его и, похлопав по плечу, звали с собой: “Всего на минутку, поможешь разобраться”, – рассказывала Конни. – И он шел в их класс или библиотеку и показывал, как сделать то, чего они не умели». Учителя начальной школы стали давать ему особые, более сложные задания.

Но средняя школа Клейтона не поддерживала такое разделение учеников по способностям. «Они не хотели никого обижать, – объясняла Конни. – Все получали поощрительные награды и все в таком духе». Они с Джерри считали, что Сэму нужно более серьезное образование, и предложили ему подать заявление в школу Джона Берроуза, которая обошла обновленную Загородную дневную школу и стала лучшей частной школой в районе Сент-Луиса. О соперничестве между этими школами красноречиво говорит то, как один из выпускников Загородной школы описал культуру школы Берроуза – «дизайнерская бездомность». Сэм отказался. «Мой отец совершенно не верил в частные школы, – вспоминал он. – И у меня самого было предубеждение против них. Я хотел пойти в среднюю школу со своими друзьями».

Но, перейдя в государственную среднюю школу, он столкнулся с неразберихой и недостаточным финансированием, при этом учителя не всегда могли контролировать учеников. «Шестой класс был так себе, – говорил он, – а седьмой оказался еще хуже». Однажды на уроке естествознания в седьмом классе (Сэм очень любил этот предмет) учитель не смог закончить урок, посвященный электричеству, – один из учеников так всем мешал, что его пришлось физически удалить из класса с помощью завуча и учителя физкультуры. К тому времени друг Сэма Мэтт Мендельсон, который сегодня управляет фондом Йельского университета[58], уже перешел в школу Берроуза и хорошо о ней отзывался. «И я решил: ладно, тогда я тоже переведусь туда», – говорил Сэм.

Школа Джона Берроуза была основана в 1923 году на территории около семи гектаров в пригороде Ладью. Инициаторами создания школы стала группа родителей, вдохновленных прогрессивными идеями философа Джона Дьюи. Они верили: задача школы – раскрыть в каждом ребенке потенциал, чтобы во взрослой жизни он внес достойный вклад в совершенствование общества[59]. Школу назвали в честь Джона Берроуза не потому, что этот натуралист и эссеист был как-то связан с Сент-Луисом, – скорее его идеи служили своеобразным философским ориентиром. Сегодня о нем мало кто помнит, но в то время это был один из самых известных американских писателей – трансценденталист и друг Уолта Уитмена, который превращал наблюдения за птицами и цветами родных гор Катскилл в поэтичные, научно точные и, по сути, атеистические эссе для таких журналов, как The Atlantic. Он умер за год до основания школы, оставив после себя преданных последователей, среди которых были, например, президент Теодор Рузвельт и Томас Эдисон. Его именем назвали более дюжины школ по всей стране. Сегодня в сент-луисской школе о нем напоминает только статуя бородатого старика у спортивных площадок, который изумленно смотрит в небо.

Сэм пришел в эту школу на год позже других – обучение здесь начиналось с седьмого класса. В школе царила семейная атмосфера: обеды проходили по-домашнему, за каждым столом сидел кто-то из учителей, а у всех учеников было свое постоянное место. Обед длился целых 40 минут – так поощрялось общение. В классах обычно училось всего по 12–14 человек. Занятия спортом были обязательными. Дресс-кода не существовало. «Наши ученики – хорошие дети, – говорила Мередит Торп, директор по приему и финансовой поддержке, во время нашей недавней встречи. – Доброта – это качество, которое мы обязательно ищем в учениках». Сэм был поражен, обнаружив, что никто не запирает шкафчики. «Ему нравилось, что можно оставить рюкзак на полу и его никто не украдет», – рассказывала Конни.

За всеми прочувствованными призывами «проявлять себя во всей полноте» скрывалось жесткое, порой беспощадное давление – требование академических успехов и поступления в хороший колледж. Все десятиклассники должны были сдавать предварительный тест (PSAT) – это было началом подготовки к итоговому экзамену SAT, результаты которого учитывались при поступлении в колледжи. Бессонные ночи стали обычным делом. «Когда мы оканчивали школу, нам, по сути, сказали, что намеренно давали нам больше заданий, чем времени на их выполнение», – вспоминал Брайан Джамп, учившийся вместе с Сэмом. «Ребята реально не спали», – рассказывал другой его одноклассник, Курт Рёдингер. Многие выпускники школы Берроуза описывают поступление в колледж как момент, когда они поняли, что самое трудное в их жизни уже позади.

Сэм в такой атмосфере чувствовал себя как рыба в воде. «Он однозначно был самым умным в нашем классе», – говорил Рёдингер. Сэм посещал все самые продвинутые курсы, и у него еще оставалось время на собственные интересы, в том числе на чтение (он предпочитал научную фантастику – Айзека Азимова и Артура Кларка) и программирование, далеко выходящее за рамки школьной программы. «Он был единственным из ребят нашего возраста, у кого на книжной полке стояла книга по программированию на C++», – вспоминал Джамп. Сэм подружился с учительницей информатики Джорджанн Кепчар – приходил пораньше на ее продвинутый курс, чтобы поговорить об искусственном интеллекте в то время, когда эта тема все еще казалась научной фантастикой. «Мисс Кепчар сыграла невероятно важную роль в моей жизни», – признавался он на недавней встрече выпускников[60]. Когда Сэм учился в старших классах, в США появились первые сотовые сети передачи данных 3G, позволявшие подключаться к интернету с телефона. Он одним из первых освоил новые технологии. «Я пользовался интернетом на телефоне и, кажется, был единственным ребенком, кто это делал», – говорил он.

При этом Сэм совсем не походил на типичного технаря, как отмечал Энди Эбботт, нынешний директор школы, в то время курировавший старшие классы. Сэм был редактором ежегодника, соредактором школьного литературного журнала и покорял учителей интеллектом и чувством юмора. «По складу характера он немного напоминал мне Малкольма Гладуэлла, – говорил Эбботт. – С ним можно было обсудить что угодно, и это всегда было увлекательно. Компьютеры, Фолкнер, политика или права человека – казалось, он перечитал все на свете и имел свой взгляд на любую тему». Эбботт вспоминает, как полушутя пытался отговорить его от карьеры в ИТ: «Ой, только не уходи в эту сферу, Сэм. С твоей-то общительностью!»

Сэм всегда был, как выразился его брат Джек, «ненасытным читателем», но иногда у него обнаруживались настолько подробные знания узкоспециальных вещей, что одним чтением их было не объяснить. Джамп, позже ставший моряком торгового флота, помнит, как рассказал Сэму о своем плане добраться на гидроцикле от Майами до Багамских островов. Вместо того чтобы отговаривать друга от затеи, которую сам Джамп позже признавал безумной, Сэм поддержал его и дал поразительно детальные технические советы. «Он знал все о той модели гидроцикла, который я собирался взять. Это была одна из первых моделей с четырехтактным двигателем, что обеспечивало повышенную надежность. Мы обсуждали его запас хода», – вспоминал Джамп. У Сэма было также четко сформулированное мнение о разных моделях ОВЧ-радиостанций и о том, какова вероятность, что их антенны смогут связаться с береговой охраной, если Джамп попадет в беду. «18-летние парни обычно в таких вещах не разбираются», – удивлялся Джамп.

На самом деле Сэм владел этой информацией не случайно. После лета в христианском лагере YMCA, где вожатые активно пытались убедить Сэма принять Иисуса Христа как Господа и Спасителя, Альтманы решили подбирать сыну летние программы подальше от консервативного религиозного региона США, известного как «Библейский пояс». Среди них была программа Broadreach – плавание на лодке в Карибском море. Там он увлекся подводным плаванием, а также умудрился найти время пойти по стопам покойного деда Марвина и вступить в местный Клуб радиолюбителей – шаг настолько необычный, что один из руководителей клуба сказал Конни, когда та забирала сына, что к ним еще никогда не приходили подростки сами, их приводили отцы или деды. Любительские радиостанции используют радиоволны очень высокой частоты (ОВЧ) – те же, что применяются в морских радиостанциях. Уже в таком юном возрасте Сэм демонстрировал удивительную способность находить общий язык практически с кем угодно благодаря своим разносторонним интересам – особенно когда речь заходила о технологиях.

К 12 годам Сэм уже знал, что он гей. До 16, пока он не решился на откровенный разговор с матерью, она считала сына просто немного замкнутым подростком. «Сэму было тяжело в мальчишеских компаниях, с их постоянными шуточками про сиськи и все такое, – вспоминала она. – Он избегал всяких шумных сборищ, а я переживала: “Ты какой-то невеселый, может, отвезти тебя на эту вечеринку?” А он такой: “Да не надо, мам, я лучше дома посижу”. Я совершенно не понимала, в чем дело».

–[61] В голове у нее роились мысли о пациентах со СПИДом, которых она лечила в Чикаго. «Я ужасно боялась за его безопасность, здоровье, за то, как сложится его жизнь, – объясняла она. —[62]

Сэм легко находил общий язык с людьми, но настоящих друзей у него было немного. Ближе других он сошелся с Салли Че, которая позже поступила в Гарвард и стала врачом. Они познакомились в восьмом классе во время школьной поездки в «Дрей Лэнд» – школьный лагерь в горах Озарк. Когда они сплавлялись по реке на надувных кругах, Сэм, все еще остававшийся новичком, поскольку большинство учеников учились вместе с седьмого класса, подплыл к Че и спросил, как ее зовут. «Салли», – ответила она. Сэм, одетый в футболку тай-дай, в ответ игриво опрокинул ее в воду. «Вот так он мне представился», – со смехом рассказала мне Че во время недавнего интервью возле своего дома в Маклине, в штате Вирджиния. Че, которая называла себя «образцовой ученицей» и «типичной азиаткой», свято чтившей учебу и родительские наставления, восхищалась тем, как широко Сэм смотрел на жизнь и ее возможности. «Он не выходил за рамки и не втягивал меня в неприятности, но умудрялся ярко раскрашивать пространство внутри этих рамок – словно кистью, обмакнутой в самые сочные краски».

Она беспрестанно подшучивала над его «ужасным» вкусом – странной любовью к футболкам тай-дай и волосам, осветленным в подражание мелированным кончикам Джастина Тимберлейка времен NSYNC, – и над его неаккуратностью за столом. «С ним было стыдно ходить в кафе, – признавалась она. – Но мне нравилось, что ему на это совершенно наплевать».

«Он родился с этой уверенностью в себе. Не думаю, что его сильно волновало, что о нем думают другие, – говорила она. – Это казалось его естественной чертой – непонятно, откуда она взялась».

Однажды на выходных они взяли зеленую «Акуру» Конни и отправились в Чикаго, врубив на полную мощность надрывный подростковый гимн Blink–182 «What’s My Age Again»: «Друзья говорят, что пора бы вести себя соответственно возрасту. Так сколько мне лет?» «Он был безрассудным водителем, а я – крайне осторожной», – вспоминала Че. На обратном пути, просто чтобы ее подразнить, он предложил поменяться местами прямо на ходу, когда машина мчалась по шоссе со скоростью 140 километров в час. «Это было смертельно опасно».

К старшей школе их излюбленным местом встреч стала кофейня «Кофейный картель». Порой Сэму приходилось буквально вытаскивать Че из-за учебников. Однажды субботним вечером он ей позвонил: «Пошли в “Картель”». Она взглянула на часы: «Но уже почти девять!» Сэм до сих пор подтрунивает над ней из-за этого. Разумеется, они все-таки пошли туда. «Он пробуждал в людях какое-то желание действовать. В нем чувствовалась тяга к приключениям. Он был таким непредсказуемым».

Именно Че подтолкнула Сэма начать общаться с Натаном Уоттерсом, который впоследствии тоже стал врачом. Поначалу Уоттерс на дух не переносил Сэма. Он подружился с Че в седьмом классе – они вместе играли на одном синтезаторе в школьной группе. А потом, в восьмом классе, появился Сэм и, как выразился Уоттерс, «увел» его подругу. Футболки тай-дай и осветленные волосы Сэма казались Уоттерсу «отвратительными», а его прямолинейность отталкивала. «Что-то в нем меня жутко раздражало», – признавался он.

Но в старших классах их отношения начали меняться. «Встречаясь днем, мы демонстрировали неприязнь, а по ночам торчали в AIM – программе мгновенного обмена сообщениями AOL, – делали вместе уроки и просто болтали. В переписке мы общались невероятно приветливо – как бы в шутку, но на самом деле у нас завязалась настоящая дружба», – рассказывал Уоттерс.

По словам Уоттерса, Сэм не пил, но у него была слабость – быстрая езда. «Он просто обожал гонять, – вспоминал Уоттерс. – Знал всякие трюки». По дороге в кофейню в одном месте нужно было перестроиться через четыре полосы – и он там резко разворачивался через все полосы сразу, чтобы напугать Уоттерса. «Он был просто повернут на машинах, на понтах, на скорости».

Сэм был настолько увлечен «Портретом Дориана Грея» Оскара Уайльда, что Уоттерс подарил ему на день рождения роскошное издание в кожаном переплете с иллюстрациями и золотым тиснением. В этой книге прекрасный юноша заключает сделку с дьяволом, в результате которой вместо него стареет его портрет. «Он постоянно гонится за молодостью, – говорил Уоттерс о Сэме. – Думаю, это всегда было его стремлением».

Досуг их компании в основном состоял из походов в Steak ’n Shake, Starbucks или Coffee Cartel, где они допоздна пили кофе и готовились к урокам. Какое-то время Сэм подрабатывал после школы в магазине J.Crew, и друзья навещали его в торговом центре. Изредка приятель Рик Перникофф затаскивал Сэма на вечеринки. Но чаще всего он просто катал друзей по пригородам на материнской «Акуре» под Third Eye Blind на полной громкости.

–[63].

«Не хочешь идти на школьное собрание – не иди, мне все равно, – пересказывал Сэм свою речь для Journal много лет спустя. – Но какой это подает сигнал и как они это сделали – просто отвратительно». Его выступление произвело фурор. —[64]. Одноклассница Сэма Барбара Энн Смит отмечала, что он в то время пользовался огромным уважением среди учеников и, хотя сама по-прежнему придерживается консервативных взглядов, она тоже восхищалась им и никогда не хотела его обидеть. «Даже среди очень умных людей он выделялся как тот, кто изменит мир», – говорил Рёдингер.

В школе Берроуза был целый штат консультантов по поступлению в колледжи – примерно шесть человек на сто учеников, а Сэм, как и его братья и сестра, блестяще сдавал предварительные тесты. В результате, когда пришло время подавать документы в колледж, он был готов как нельзя лучше. Он подал три заявки: в Гарвард, Стэнфорд и на получение престижной стипендии Морхеда-Кейна в Университете Северной Каролины в Чапел-Хилл – старейшей в стране стипендии за выдающиеся достижения, покрывающей все расходы на обучение тем 3% абитуриентов, которым удается ее добиться. Когда его приняли во все три места, он решил отправиться в Университет Северной Каролины, хотя с детства мечтал о Стэнфорде. «Он сказал: “Мам, тебе же еще троих детей в колледж отправлять, так что я пойду сюда. Не нужно тратить деньги”», – вспоминала Конни.

Хотя у всех детей были отложены деньги на колледж, финансы все равно оставались источником стресса в семье. Когда Сэм был старшеклассником, Джерри ушел из некоммерческой организации, сказав своей помощнице Кэти Кингсбери, что собирается «сколотить состояние для своей семьи». Он устроился в канзасскую компанию по управлению недвижимостью Cohen-Esrey, которая специализировалась на привлечении инвесторов для строительства доступного жилья с помощью налоговых льгот – как раз его специализация. Но проработал там недолго. Однажды, когда он тренировал детскую софтбольную команду вместе с местным девелопером Стивом Робертсом, у них зашел разговор о работе.

Робертс, бывший член городского совета, вместе с братом Майклом уже практически стал одним из самых активных застройщиков города в рамках бизнес-империи, в которую входил также единственный принадлежащий темнокожим филиал беспроводной связи Sprint PCS. Джерри начал работать на братьев Робертс, которые намеревались возродить обветшавшие кварталы к северу от бульвара Делмар – недалеко от тех мест, где они выросли, наблюдая, как белые жители спешно съезжали в течение нескольких месяцев после того, как в район начали заселяться темнокожие семьи среднего класса. Но до того, как эти планы принесут финансовые плоды, должно было пройти несколько лет. А пока обучение четверых детей в колледже могло серьезно истощить семейный бюджет. «В те времена Конни только начинала развивать свою дерматологическую практику, – говорил Робертс. – Для них было непросто растить четверых детей, обучать их в частной школе и при этом выплачивать ипотеку за прекрасный дом в Клейтоне».

Но Конни содрогалась при мысли о том, что ее сын-еврей окажется в большом южном государственном университете, который только-только начинал развивать программу компьютерных наук. «Словно его наказывают за то, что он такой хороший и прилежный», – говорила она. И они с Джерри велели ему следовать своей мечте.