29 апреля 1983 года чикагский политический бомонд собрался на Военно-морском пирсе на инаугурацию первого в истории города темнокожего мэра. С озера Мичиган дул пронизывающий ветер. Под звуки оркестра Гарольд Вашингтон в строгом темном костюме и серебристом галстуке, подчеркивавшем седину в волосах, шел по проходу со своей невестой, на плече которой красовалась крупная брошь цвета фуксии. Когда он поднялся на сцену, зал взорвался криками: «Га-рольд! Га-рольд!» Для города, десятилетиями жившего под властью Ричарда Дейли и демократической партийной машины, Вашингтон означал новую эпоху[18].
Он потряс всю страну, обойдя на праймериз демократов и действующего мэра, и сына покойного Ричарда Дейли, а затем преодолев расовые предрассудки на основных выборах. «Пока не поздно, голосуйте за Эптона!» – призывал республиканский кандидат, намекая, что избрание темнокожего мэра станет катастрофой. Кто-то нацарапал расистское оскорбление на стене католической церкви во время предвыборной кампании[19]. («Политика – не детская игра», – любил повторять Вашингтон. Позже эти слова часто цитировал Барак Обама, в то время молодой общественный активист, начинавший работать с Вашингтоном и в итоге использовавший созданную им коалицию для старта собственной карьеры[20].) В конце концов резкий рост числа темнокожих избирателей вместе с коалицией латиноамериканцев и белых либералов из прибрежных районов принесли Вашингтону победу[21]. «Мое избрание – результат величайшей инициативы снизу в истории Чикаго», – заявил он с трибуны[22].
Из зала за происходящим с гордостью наблюдал Джерри Альтман – немногословный, консервативно одетый мужчина чуть за 30, один из тех, кто и был той самой «инициативой снизу». Джерри зачесывал иссиня-черные волосы на пробор, при улыбке его глаза превращались в узкие щелочки, а звонкий смех нередко переходил в довольное хихиканье. Последний год он провел в поездках с избирательной кампанией Вашингтона – днем работал волонтером, а по вечерам консультировал по вопросам доступного жилья. Теперь ему предстояло войти в переходную команду мэра по жилищным вопросам. Вашингтон также привлек консалтинговую фирму Альтмана к спецпроекту – нужно было остановить массовый отказ домовладельцев от недвижимости в бедных районах города[23].
В Чикаго Джерри привел неудачный роман, но в итоге именно здесь, в столице общественного активизма, он обрел дом. Этот город взрастил таких борцов за права, как Гейл Чинкотта – мать шестерых детей из района, переживавшего массовый исход белого населения. Возмущенная недостаточным финансированием и состоянием школ, где учились ее дети, она начала общеамериканский крестовый поход против практики дискриминационного кредитования, в результате чего был принят Закон о реинвестициях в местные сообщества 1977 года[24]. Джерри наладил связи с Чинкоттой и ее соратником Шелом Траппом – тем самым, что прибил дохлую крысу к двери члена городского совета в знак протеста против бездействия властей в борьбе с грызунами. Джерри также работал бок о бок с теми, кто учился у легендарного Соула Алинского, чей провокационный подход превратил Чикаго в маяк для активистов – а самого Алинского в вечное пугало для правых.
Джерри, впрочем, не был активистом и уж точно не прибивал крыс к дверям. Скорее он был финансистом, увлеченным идеей доступного жилья. Он верил, что с помощью нестандартных финансовых решений сможет убедить деловые круги: инвестировать в жилье для малоимущих выгодно. Через несколько лет ему это удалось – Джерри разработал метод финансирования, основанный на особенностях налогового законодательства. Новаторский подход Джерри лег в основу федеральной программы налоговых кредитов для малоимущих, которая до сих пор остается основным механизмом строительства доступного жилья в США.
«Это был настоящий прорыв, – вспоминал Лерой Кеннеди, работавший с Джерри в команде Вашингтона. – Вокруг царили энтузиазм, воодушевление и, честно говоря, радость оттого, что кому-то наконец-то стало не все равно, что здесь происходит».
Джерри Альтман вырос в Клейтоне, зажиточном пригороде Сент-Луиса, он был младшим сыном владельца обувной фабрики. История семьи Альтман во многом типична для еврейских иммигрантов-предпринимателей. Дед Джерри Гарри Альтман – прадед Сэма Альтмана – родился в еврейской общине Плоцка, недалеко от Варшавы, тогда входившей в состав Российской империи. В 1904 году он, не желая отправляться на Русско-японскую войну, бежал в Западную Европу вместе с женой Берди. Затем Гарри в одиночку перебрался в Соединенные Штаты. Остановившись в Нью-Йорке, он устроился на работу к семье Питцитц, владевшей сетью магазинов по всему югу страны, включая маленький городок Николлс в Джорджии. Через два года Джерри Альтман накопил достаточно денег, чтобы Берди смогла переехать к нему. Она тоже пошла работать в магазин Питцитцев, который Альтманы впоследствии выкупили[25].
У супругов родилось пятеро детей. Дочь Минни умерла в детстве от испанки. Остальные – Сэм, Джек, Сол и Реба – выжили. Альтманы не были религиозны, но Берди беспокоило, что в маленьком южном городке дети оказались оторваны от своего еврейского наследия. Она решила продать семейный бизнес в Николлсе и купить здание под магазин в Атланте. Когда эта сделка сорвалась, Берди подала иск и выиграла дело в Верховном суде Джорджии[26]. «Моя прабабушка была настоящей бизнес-леди, куда больше, чем прадедушка», – говорила Санни Альтман, внучка Сола.
Когда мечты Берди об устройстве семьи в Атланте рухнули, Альтманы переехали в портовый Брансуик. Они начали с чистого листа, занявшись недвижимостью: покупали закрывающиеся магазины, распродавали товары, а затем продавали помещения. Одной из таких сделок стал обувной магазин в Северной Каролине, здание которого сгорело, но товар уцелел. По просьбе сына Джека, которому тогда было около 20, они сохранили товар и открыли магазин на главной улице города – Ньюкасл-стрит. Назвали его Altman’s Shoes – «Обувь Альтмана»[27].
Бизнес процветал. Берди пригласила родственников из Европы, и они открыли магазин в Брансуике. Когда старший сын Альтманов Сэм окончил колледж, он открыл на той же улице магазин Altman’s Feminine Apparel. Судьба клана Альтманов вращалась вокруг обуви – за исключением младшего сына Берди и Гарри Сола, который стал юристом. Реба вышла замуж за Фила Салкина и открыла в Брансуике еще один обувной магазин, Salkin’s. Джек, отучившись в Университете Джорджии, вернулся в Брансуик и занялся изготовлением обуви по собственным эскизам. Во время Великой депрессии он продавал ее состоятельным постояльцам отеля The Cloister на близлежащем острове Си-Айленд.
Когда началась Вторая мировая война, Джека Альтмана отправили на Тихоокеанский фронт, где он стал одним из летчиков подразделения Армейского авиационного корпуса, известного как «Алеутские тигры». В 1942 году после ранения он попал в госпиталь Сент-Луиса, где познакомился с красивой темноволосой волонтеркой по имени Сильвия Харрис, ставшей его женой. Сильвия происходила из респектабельной еврейской семьи из пригорода Юниверсити-Сити. Ее отец был одним из руководителей страховой компании Metropolitan Life Insurance. Церемония прошла в Храме Израиля – одной из старейших синагог реформистского иудаизма.
Более подходящего места для дизайнера обуви в то время было не найти. В начале XX века Сент-Луис стал центром американской обувной промышленности. Здесь располагались гиганты вроде International Shoe Company, Brown Shoe и Hamilton-Brown, которые вместе производили больше половины всей обуви для армии США во время Первой мировой войны[28]. «Первые по выпивке, первые по обуви, последние в Американской лиге» – так местные жители характеризовали свой город и его безнадежную бейсбольную команду «Сент-Луис Браунс». Джек вместе с партнером открыл небольшое обувное производство, назвав фирму Joy’s Shoemakers. Его дизайны привлекли внимание Сэма Вульфа – англичанина, владевшего несколькими обувными компаниями. Начав сотрудничать, они основали Deb Shoe Company, производившую модную женскую обувь по образцам, которые Джек частенько копировал во время поездок в Европу – он покупал в Италии обувь тех размеров, которые носили женщины в его семье, и по возвращении задаривал родственниц туфлями от Феррагамо. Формула оказалась настолько успешной, что Deb открыла еще три фабрики в Вашингтоне – соседнем городке, где профсоюзы были слабее, а производственные затраты ниже.
Альтманы поселились в Клейтоне – богатом пригороде Сент-Луиса. У них было трое детей: Гейл, Джек и Джерольд, которого все называли Джерри. Дети учились в престижных государственных школах Клейтона, а летние каникулы проводили у родственников в Джорджии. Когда Джерри было семь лет, у его бабушки Берди случился инсульт, и в январе 1958 года мать Джерри Сильвия поехала в Брансуик ухаживать за свекровью. Однажды, неся сумки с продуктами, она поскользнулась на мокром тротуаре и упала прямо перед обувным магазином на Ньюкасл-стрит, сломав шейку бедра. Ее срочно доставили самолетом в Сент-Луис в специальной конструкции для вытяжения, однако помочь ей не удалось. Больше она не вставала с постели и, промучившись полгода, умерла от инфекции в возрасте 36 лет[29].
Смерть Сильвии нанесла семье неизгладимые раны. Два года спустя вдовец Джек Альтман – крепкий широкоплечий мужчина с уже редеющими волосами и круглым, несколько суровым лицом – женился на своей секретарше Тельме Нёрпер, хрупкой блондинке ростом чуть выше полутора метров. Нёрпер была в разводе; она привела в семью взрослую дочь Салли. В отличие от своих старших брата и сестры – 13-летней Гейл и 10-летнего Джека – Джерри быстро принял Тельму. «Джерри был совсем маленьким, – говорил двоюродный брат Ричард Альтман. – Ребенку семи-восьми лет проще. Он сблизился с Тельмой, а остальные так и не смогли».
Отец Джерри работал без передышки, постоянно мотаясь по стране с торговыми представителями компании. С семьей он вел себя довольно строго. «Джек был очень напряженным, очень тревожным человеком, – рассказывает Боб Навроцки, сын Салли. – Он жестко контролировал детей. Думаю, Тельма стала для Джерри человеком, с которым он мог поговорить по душам».
Джек-младший боготворил отца и во время летних каникул работал на обувной фабрике. По субботам они вдвоем ходили в Храм Израиля. В 1965 году Джек повез семью в трехнедельную деловую поездку в Европу. Джек-младший повсюду ходил с отцом, украдкой снимая шпионской камерой Minolta образцы обуви – вскоре эти модели появились в витринах магазинов на Среднем Западе.
Характер Джерри был совсем другим: ему не нравилась отцовская одержимость бизнесом. «У Джерри, пожалуй, один из самых высоких эмоциональных интеллектов, которые я когда-либо встречал», – говорит Навроцки. Однако Джерри никогда не сказал ни слова против отца в присутствии Навроцки. Лишь однажды, когда Боб упомянул, каким хорошим дедом был для него Джек, Джерри заметил: «Ну, у меня другой опыт».
Сначала все дети учились в государственной школе, но в какой-то момент Джек и Тельма поняли, что сыновья просто плывут по течению, и перевели их в школу для мальчиков Saint Louis Country Day School – Джерри пошел туда с пятого класса. Школа располагалась в фешенебельном пригороде Ладью на территории 40 гектаров и была очень популярна среди старых семей Сент-Луиса. Джерри держался немного особняком, но его любили. «Тихий парень, с отличным чувством юмора, увлекался бейсболом, – вспоминал одноклассник Эд Холл. – Ни капли агрессии». Он был прилежным учеником, но не блистал в спорте. Обожал уроки русского языка, играл царя в постановке «Иван-царевич и Серый волк». К концу школы у Джерри появился бежевый Pontiac Tempest 1966 года, который он содержал в безупречной чистоте внутри и снаружи. Много лет спустя Сэм Альтман тоже будет увлечен автомобилями – только гораздо, гораздо более быстрыми.
В 1969 году, когда Джерри оканчивал школу, Сент-Луис сотрясали расовые волнения, особенно связанные с жильем. После Второй мировой войны белый средний класс переехал в пригороды, а с ним ушли и налоги. Это происходило во многих американских городах, однако в Сент-Луисе, в прошлом – рабовладельческом штате, не прошедшем через Реконструкцию, история сегрегации была особенно неприглядной. Ее последствия видны и сегодня – достаточно проехать по бульвару Делмар, который отделяет белый богатый юг от черного обнищавшего севера. Но главная граница проходит между самим городом Сент-Луис и окружающим его пригородом.
На восемь домов из десяти, построенных в округе Сент-Луис до 1950 года, распространялись ограничения, согласно которым жить в этих домах могли только белые[30]. Такое практиковалось во многих американских городах, но именно дело из Сент-Луиса – «Шелли против Крамера» – дошло до Верховного суда, который в 1948 году признал подобные расовые ограничения вне закона. Тем временем городские власти под благовидным предлогом борьбы с трущобами планомерно сносили бедные черные кварталы вроде Милл-Крик-Вэлли и переселяли их обитателей в тридцать три 11-этажные башни – жилой комплекс Пруитт-Айгоу, чье название к концу 1960-х стало синонимом провальной жилищной политики[31].
Строительство этого комплекса завершили в 1954 году. По замыслу, на участке 55 акров должны были появиться два отдельных квартала: для черных – названный в честь пилота легендарной эскадрильи Таскиги Уэнделла О. Пруитта и для белых – в честь конгрессмена Уильяма Айгоу. Но в 1955 году суд запретил расовую сегрегацию в федеральном жилье, и в итоге комплекс практически полностью отдали темнокожим. Пруитт-Айгоу был построен за счет федеральных средств, но содержать его предстояло Сент-Луису – и город с треском провалился. Полицейские звали район «Кореей» и «Фортом Апачи» и без служебных собак туда не совались[32]. А в 1969 году городское жилищное управление, страдавшее от нехватки денег, подняло арендную плату в шесть раз. В ответ больше тысячи жителей Пруитт-Айгоу объявили забастовку и отказались платить. Пытаясь достучаться до жилищного управления Сент-Луиса, они явились к дому его директора – который по иронии судьбы жил в благополучном Клейтоне – и пригрозили разбить палаточный лагерь прямо у него под окнами. В заявлении активистов говорилось: «Мы привезем сюда любого выселенного из социального жилья, кто готов своим присутствием наглядно продемонстрировать, какие человеческие страдания и нищета царят в этих концлагерях, – пусть поживет в Клейтоне»[33]. Управление сдалось и пошло на уступки. А через три года снос Пруитт-Айгоу транслировался в прямом эфире национального телевидения.
Джерри знал Пруитт-Айгоу не понаслышке – однажды он провел лето за рулем фургончика с мороженым Good Humor. Платили неплохо, но он никогда не оставался там после захода солнца. Забастовка набирала обороты весной, когда он учился в выпускном классе, но школа Country Day оставалась обособленным мирком. «Мы там были полностью оторваны от жизни», – вспоминал его школьный друг Уокер Айглхарт. Но Джерри, похоже, острее других чувствовал эту пропасть. «Он из тех ребят, что хотят изменить мир к лучшему», – говорил Джо Рехтер, другой выпускник Country Day School. Однако Джерри пока еще не знал, как это сделать.
Свои идеи Джерри начал формировать в студенческие годы, изучая экономику в Уортонской школе бизнеса Пенсильванского университета. «Его захватила тема жилищной политики – он мечтал сделать ее более справедливой», – рассказывала Лиа Берд, сдружившаяся с Джерри во время учебы. Они часами напролет обсуждали политику и управление, особенно противоречивую фигуру мэра Филадельфии Фрэнка Риццо. «Он понимал, что прежде всего нужно менять законодательство», – вспоминала Берд. Джерри пробовал силы в местных избирательных кампаниях и подрабатывал в обувном магазине, но в семейный бизнес идти не хотел.
Вместо этого он выбрал муниципальную службу – переехал в Хартфорд в штате Коннектикут, где, получив должность администратора по городскому планированию, сумел убедить городской совет рассмотреть совершенно безумные проекты. Например, выделить 25 000 долларов на исследование возможности создания общественной корпорации по производству устройств на солнечной энергии. В его презентации проявились черты, которые в будущем станут фирменными приемами Сэма: она строилась вокруг перспективы получения федеральных грантов, подавалась с безапелляционной уверенностью, декларировала полное отсутствие коммерческого интереса и демонстрировала искренний восторг от самой идеи создания новых форм некоммерческих организаций. «Общественное предприятие, не зацикленное на прибыли, могло бы запустить программы занятости и профессионального обучения, на которые частный бизнес вряд ли решится», – приводила аргументы Джерри газета Hartford Courant[34].
Вскоре Джерри назначили помощником городского управляющего. Примерно в то же время он начал встречаться с Меган О’Нил, дочерью местного судьи и депутата Законодательного собрания штата. Меган училась на юридическом и работала в Хартфордском институте уголовного и социального правосудия. «Тогда все уезжали отсюда, – вспоминал директор института Фрэнк Хартман, знавший их обоих. – Так что главный вопрос стоял так: как снова сделать Хартфорд приличным местом для жизни?» Меган пять лет исследовала безопасность районов и продвигала идею сотрудничества между полицией и местными жителями – то, что позже станет концепцией совместного поддержания общественного порядка[35].
«Она была невероятной, – с теплотой вспоминал Хартман. – Умная, прямолинейная. С ней было непросто иметь дело». Со временем Меган дослужится до помощника генерального прокурора штата. Джерри, по мнению Хартмана, тоже отличался несомненным умом. «Он был, если можно так выразиться, слишком масштабной фигурой для Хартфорда. Все понимали, что надолго он здесь не задержится».
Джерри и Меган поженились в 1977 году, устроив церемонию во дворе белого коттеджа семейства О’Нил в Западном Хартфорде. В объявлении в The New York Times отмечалось, что невеста планирует сохранить девичью фамилию.
В 1979 году Меган, окончив юридический факультет, получила должность в чикагской фирме. Джерри поехал с ней. Но работа не задалась, и Меган потянуло обратно в Хартфорд. Джерри возвращаться не хотел. В итоге их брак распался, не продержавшись и двух лет.
Тем не менее благодаря этому браку Джерри, как и его дед когда-то, оказался в идеальном месте для реализации своих талантов. Хартфордские связи помогли ему заполучить в качестве клиента страховую компанию Aetna Life & Casualty – крупнейшего работодателя города. Теперь он мог работать на нее удаленно из Чикаго, который благодаря последователям Алинского все еще оставался эпицентром прогрессивных инициатив. Страховщики, увидев, как банки под натиском Гейл Чинкотты и других активистов расплачиваются за дискриминационную политику кредитования, решили действовать на опережение – наладить отношения с местными сообществами, пока их самих не привлекли к ответственности за десятилетия дискриминационной практики. Джерри специализировался на создании финансовых схем строительства доступного жилья, умело комбинируя государственные средства и корпоративные инвестиции. «Джерри пытался навести мосты между корпоративной элитой и простыми горожанами», – вспоминал Ричард Мэнсон, познакомившийся с Джерри в 1981 году, когда тот консультировал Aetna.
По работе Джерри приходилось ездить в самые разные уголки страны. В бруклинском Парк-Слоуп, который газета Daily News называла «нищим», «криминальным» и «пустырем с выжженной землей», Джерри помог Aetna объединить усилия с местными и федеральными ресурсами для восстановления таунхаусов, уничтоженных поджогами[36]. Сегодня эти дома, расположенные напротив хипстерского магазина винтажной одежды и фешенебельного ресторана, стоят от 2 до 3 миллионов долларов каждый.
В Пенсильвании Джерри сотрудничал с общественником Майком Эйхлером, который был лично знаком с Алинским и обучен конфронтационной тактике его организации. Они работали в долине Мононгахилы – регионе вокруг Питтсбурга, опустошенном из-за краха сталелитейной промышленности. Эйхлера наняла группа корпораций со штаб-квартирами в Питтсбурге, а он, в свою очередь, привлек Джерри, наслышанный о его таланте выстраивать схемы финансирования недвижимости. Они быстро нашли общий язык. Нестандартная идея Эйхлера – научить безработных сталеваров создавать некоммерческие организации и самим добывать деньги на развитие родных городов – показалась Джерри весьма здравой.
«Стратегия была крайне рискованная, – рассказывал Эйхлер. – По всей стране, а в Питтсбурге особенно, царил стереотип: жителей этих городков считали необразованными, “сила есть, ума не надо”, неспособными понять изменения в экономике или переучиться». Ни он, ни Джерри в это не верили. «Это было крайне необычно, ведь подобных стереотипов придерживалось большинство образованных людей».
Эйхлер находил готовых к сотрудничеству местных, а Джерри их обучал. Иногда он мог часами сидеть в магазине автозапчастей, куда постоянно заходили покупатели за глушителями и фарами, объясняя его владельцу, как убедительно презентовать банку идею для получения кредита на коммерческую недвижимость. Вместе они построили четырехэтажное здание, сдали его в аренду и направили полученный доход на строительство доступного жилья для безработных сталеваров. Эйхлера поражал неиссякаемый оптимизм Джерри: никаких «Не уверен, сработает ли это» или «Может, не стоит так говорить», только «Конечно, все получится!».
В Чикаго один из друзей познакомил Джерри с девушкой на несколько лет младше, с которой у него обнаружилось поразительно много общего: оба выросли в Клейтоне, оба придерживались либеральных взглядов, оба происходили из зажиточных семей, которые исповедовали реформистский иудаизм и сколотили состояние на недвижимости.
Конни Гибстин была умной амбициозной студенткой-медиком с живым характером и неукротимым духом соперничества. Получив диплом врача в Университете Миссури, она переехала в Чикаго, где прошла интернатуру, а затем и ординатуру по дерматологии в Северо-Западном университете.
Дед Конни, Герман Гибстин, приехал в Сент-Луис ребенком в 1893 году из Александрии – города, расположенного в то время на территории Российской империи, – вместе с родителями и четырьмя братьями и сестрами. Его отец Моррис Гибштейн (фамилию он изменил по прибытии в Штаты) на родине вел успешную торговлю пиломатериалами, но в Сент-Луисе стал портным. Дети же занялись шляпным бизнесом. На рубеже веков средний сын Сэмюэль, еще будучи подростком, основал Samuel Gibstine & Company. Дело пошло так успешно, что старшая сестра открыла собственный магазин пасхальных шляпок, украшенных цветами во французском стиле, и взяла на работу младшего брата Германа[37]. К 1905 году 20-летний Сэмюэль продал шляпный бизнес и переключился на недвижимость. Его компания Samuel Gibstine Real Estate со временем стала одним из крупнейших игроков на рынке недвижимости Сент-Луиса[38].
Герман переходил от шляп к недвижимости медленнее и с приключениями. В начале 1920-х он работал финансовым управляющим в American Millinery Company и активно участвовал в масонском движении[39]. У него была жена, двое детей – Элеонора и Марвин – и уютный кирпичный домик в Юниверсити-Сити. В августе 1925 года кто-то оставил на ночь включенный утюг на шляпной фабрике. Сработала система пожаротушения, уничтожив товары на 50 000 долларов[40]. Фирма обанкротилась. Когда кредиторы выстроились за своей долей, Гибстин заявил, что его ограбили – украли полторы тысячи долларов, спрятанных под матрасом: выручку от продажи «166 с половиной дюжин» шляп[41]. Федеральный судья, рассматривавший дело, потребовал вернуть деньги – в противном случае Германа ждало обвинение в неуважении к суду. Он сбежал в Сиэтл к сестре, но там его арестовали за мошенничество. Обвинения сняли лишь после того, как родственники расплатились с кредиторами[42].
Герман вернулся в Сент-Луис и стал одним из основателей агентства недвижимости Haffner & Gibstine. Компания располагалась на оживленной Истон-авеню (ныне проспект Мартина Лютера Кинга) и продавала бунгало в районах Ричмонд-Хайтс, Гамильтон-Хайтс и Вилл. За годы работы его бизнес-партнеры менялись, но районы оставались те же – именно они десятилетия спустя опустеют после массового исхода белого населения, и именно их будет пытаться возродить муж его внучки Джерри Альтман.
Марвин, сын Германа, обладал математическим складом ума и тягой к науке. Он окончил Soldan High School – государственную школу Сент-Луиса, в которой учились многие дети из обеспеченных еврейских семей. В 1940 году поступил в Вашингтонский университет и в 1946 году окончил медицинский факультет, получив диплом врача[43]. В том же году он женился на Пегги Фрэнсис, дочери управляющего компанией недвижимости из Клейтона, в то время еще студентке Иллинойсского университета. Объявление об их помолвке сопровождалось торжественным заголовком: «Мисс Пегги Фрэнсис выходит замуж за доктора»[44]. Свадьбу сыграли в Сент-Луисе, в отеле с видом на Форест-парк и после возвращения Марвина из Германии, где он проходил воинскую службу, поселились в желтом кирпичном доме на приятной, хотя и не роскошной улице в Клейтоне. У них родилось четверо детей[45].
Марвин был изобретательным человеком, но при этом отличался мнительностью. В начале 1960-х он построил в подвале дома бомбоубежище с двумя трехъярусными кроватями. «У нас там стояли канистры с водой и какие-то мусорные баки – видимо, вместо туалетов», – вспоминала Конни, их третий ребенок. В школах тогда проводили учения на случай ядерной войны – дети садились на корточки у стены или прятались под партами, готовясь к атаке, которая по логике холодной войны должна была уничтожить все живое. «Помню, как приходила ночью в комнату родителей, до смерти напуганная, и думала: “А вдруг меня не пустят домой в убежище, когда сбросят бомбу?”» После того как угроза миновала, Марвин переоборудовал подвал под радиорубку и выходил оттуда в эфир под позывным WN0BVQ. «Прибегал наверх счастливый – удалось связаться с Австралией! С помощью азбуки Морзе, используя самодельную любительскую радиостанцию, – рассказывала Конни. – Родись он парой поколений позже, точно стал бы компьютерщиком».
Конни была единственной из четверых детей, кто пошел по стопам отца, выбрав медицину. В средней школе Клейтона она занималась оформлением школьного ежегодника, участвовала в студенческом самоуправлении и была одним из капитанов младшей команды чирлидеров. Поступив в Миссурийский университет, она выбрала основной специальностью биологию, а дополнительной – физику («Правда, не из любви к предмету, а просто потому, что прослушала достаточное количество курсов»), после чего продолжила обучение в Колумбии, на медицинском факультете. Через три года ее отец умер от рака – ему было всего 56. Мать Конни в 52 года осталась вдовой.
В 1980 году Конни переехала в Чикаго, решив стать дерматологом – эту специальность она выбрала не в последнюю очередь из-за возможности самостоятельно планировать свою работу и посвящать время семье, которую собиралась завести в будущем. В ординатуре она проявила себя как серьезный и практичный человек. «Конни у нас была голосом разума, – вспоминала доктор Эми Паллер, учившаяся с ней. – Моментально схватывала суть». При этом Конни была амбициозна, участвовала в написании научных статей о псориазе и других заболеваниях. Их ординатура совпала с началом эпидемии СПИДа. «Приходил пациент, мы видели признаки саркомы Капоши – и понимали, что это смертный приговор», – рассказывала Паллер. Этот опыт глубоко повлиял на представления Конни о физических рисках гомосексуальности. «Мы делали все возможное, чтобы вылечить этих 30-летних парней, но они угасали на глазах, – рассказывала она. – Это было ужасно. Просто ужасно».
Конни и Джерри поженились в Сент-Луисе на территории Вашингтонского университета – c куда меньшим размахом, чем на первой свадьбе Джерри. Оба с нетерпением ждали возвращения в Чикаго. Пара поселилась в высотке чуть южнее престижного района Голд-Кост. Конни продолжала обучение в ординатуре, а Джерри целый год совмещал ночные консультации по недвижимости с дневным волонтерством в предвыборном штабе Гарольда Вашингтона. «Он занимался этим совершенно бесплатно, – отмечала Конни, – просто потому, что хотел увидеть, как темнокожий станет мэром».
Вашингтон шел на выборы не только как представитель афроамериканцев, на долю которых приходилось 40% населения Чикаго, хотя именно они составляли костяк его электората. Речь шла о разрушении «машины» – системы кумовства, сформировавшейся при мэре Дейли, которая с 1950-х годов определяла, кому достанутся теплые местечки и политические привилегии. Правление Дейли с его упором на расчистку трущоб обернулось катастрофой для малообеспеченных жителей города[46]. Когда Вашингтон пришел к власти, консалтинговая компания Джерри The Housing Agenda предприняла попытку спасти то, что еще оставалось от жилого фонда в неблагополучных районах, новыми городскими законами заставив домовладельцев поддерживать свои здания в надлежащем состоянии. Этот подход, ставший примером для всей страны, Вашингтон представил конгрессу в рамках парламентских слушаний 1984 года, посвященных проблемам американских городов[47].
В том же году Джерри разработал схему привлечения корпораций к финансированию доступного жилья, которая впоследствии легла в основу федерального законодательства. Его пригласили в чикагское подразделение Local Initiatives Support Corporation (LISC) – национальной некоммерческой организации, которая занималась привлечением средств компаний для инвестиций в городское развитие и доступное жилье. На этой должности он придумал оригинальный механизм: использовать положение налогового кодекса, позволявшее застройщикам социального жилья ускорять амортизацию зданий, тем самым снижая налоговое бремя, и передавать сэкономленные средства инвесторам проекта. Получалось нечто вроде налоговой льготы. «Джерри был генератором идей, – говорил Энди Диттон, пригласивший его в LISC. – У него был редкий дар мыслить нестандартно».
С помощью этого приема они привлекли инвестиции от Continental Bank, второго по величине банка Чикаго, на реконструкцию шестиквартирного дома в районе Бактаун, а перерезать ленточку пригласили чикагских политиков, включая влиятельного конгрессмена Дэна Ростенковски, председателя Бюджетного комитета палаты представителей. Впечатленный Рости после церемонии остановил Диттона и поинтересовался, как им это удалось. Затем команда Диттона несколько месяцев работала с сотрудниками Ростенковски над разработкой положений федерального закона 1986 года, который выделил 10 миллиардов долларов на налоговые льготы для строительства социального жилья.
Джерри по-прежнему много времени проводил в разъездах, но теперь в его арсенале были прочные чикагские связи – например, знакомство с такими бескомпромиссными общественными активистами, как Гейл Чинкотта и Шел Трапп. В городе Лоуэлл в Массачусетсе планировалось пустить под бульдозер рабочий квартал под названием «Акр», населенный преимущественно латиноамериканцами. Джерри вместе с консультантом LISC Биллом Трейнором взялись отстаивать район. Джерри связался с местными активистами из «Коалиции за лучший “Акр”» – их познакомила Чинкотта – и предложил свой план: зарегистрироваться в качестве НКО и представить проект развития, который могла бы профинансировать Aetna. «Aetna была готова их поддержать, – рассказывал Джерри профессору государственной политики Россу Гиттеллу для его книги «Обновление городов». – Репутация у коалиции была спорная, мы это знали. Но они реально представляли район и обладали большим потенциалом»[48].
Трейнор был поражен мастерством Джерри в организации сделок – навык, который тот позже передаст Сэму. «В нем не было ни грамма высокомерия, он внимательно слушал, но при этом мгновенно схватывал суть и знал, как нужно действовать», – вспоминал Трейнор. Группа начала со скромного проекта стоимостью 2,8 миллиона долларов по строительству 24 домов на 16 пустующих участках. Не успев толком закончить его, они обратили внимание на ветшающий комплекс на 200 квартир под названием «Цементный город». Трейнор вспоминал смелость Джерри, который на завтраке с представителями бизнес-сообщества предлагал проект реконструкции стоимостью 20 миллионов долларов по линии министерства жилищного строительства и городского развития, хотя у него не было опыта реализации проектов такого масштаба. «Мы даже не имели юридических прав на эту территорию!» – смеялся Трейнор.
На Конни ничего из этого не производило особого впечатления. «Мне казалось, что он плывет по течению, – говорила она. – Собственно, так оно и было». Она убедила Джерри получить юридическое образование и, хотя у нее уже был диплом врача, присоединилась к нему – за компанию. В 1984 году они записались на вечерние занятия в Университете Лойолы. Однокурсники вспоминают, как эта парочка сидела вместе и делилась принесенной из дома едой. «Я надеялась, что учеба поможет ему обрести фокус, – объясняла Конни, – а мне просто всегда нравилось учиться». Конни так и не стала практикующим юристом, но все равно стремилась быть первой ученицей на курсе. Еще до начала занятий выяснилось, что Конни беременна, – и до получения диплома она успела родить троих. «Мы начали учебу вместе, – рассказывала Конни, – но из-за детей я закончила на год позже. Представляете, я сдавала экзамен на адвоката штата Иллинойс на седьмом месяце беременности третьим ребенком. Конечно, все это несколько затормозило процесс».
Сэмюэл Харрис Альтман появился на свет 22 апреля 1985 года. Он был удивительно спокойным младенцем. «Можно было пылесосить прямо у его кроватки, он даже не просыпался», – вспоминала Конни. Но только когда в следующие три года у Альтманов родились еще два сына, Макс и Джек, а немного позже – дочь Энни, они осознали, насколько необычным ребенком был их первенец. В два года он уже самостоятельно вставлял кассеты с «Улицей Сезам» в семейный видеомагнитофон и включал его. «Он просто знал, как это делается, – рассказывала Конни. – А потом появился Макс, тоже замечательный ребенок, но в том же возрасте он понятия не имел, как обращаться с такой техникой». Когда Сэму было три года, Конни с удивлением обнаружила, что он понимает принцип работы телефонных кодов городов, – она собиралась позвонить Пегги в Сент-Луис, и Сэм вдруг спросил: «Какие цифры нужно набрать перед бабушкиным номером?» «А мои другие дети додумались до этого лет в десять, не раньше, – вспоминала Конни. – Он словно родился взрослым».
С малых лет Сэм предпочитал погружаться в размышления вместо типичной для мальчишек беготни. К тому времени Альтманы перебрались в дом в Линкольн-Парке – облагороженном районе Чикаго с тенистыми улицами и уютными скверами. Однажды Конни, находясь на последних днях беременности Максом, повела Сэма на детскую площадку. Но двухлетний Сэм не проявил никакого интереса ни к горке, ни к качелям. «Нет, мамочка, я лучше посижу здесь с тобой, давай просто посмотрим, как играют малыши, – вспоминала она его слова. – А эти “малыши” были старше него». Этот эпизод запомнился ей как свидетельство его необычайной зрелости и интеллектуальной натуры. «Физическая активность его не привлекала», – говорила она. Но в этой истории проявилась и его глубокая привязанность к матери, которая со временем расколет семью.
Когда пришло время отдавать Сэма в детский сад, Конни обнаружила, что их возможности в плане образования не очень-то велики. Чтобы устроить ребенка в хорошую государственную школу с углубленной программой, нужны были связи и интриги. Частные школы были не по карману семье с тремя детьми. «Дело было не только в оплате обучения, – объясняла Конни, – но и в том, что другие семьи, например, ездили на День благодарения в свои семейные шале в Швейцарии кататься на лыжах – это была совершенно не та жизнь, к которой мы привыкли».
Несмотря на череду беременностей, Конни продолжала работать дерматологом – принимала пациентов буквально до самых родов. Ей нравилась профессия. «Некоторые друзья – например, торакальные хирурги – говорят: “И не надоедает тебе заниматься прыщами? Это же так скучно, так обыденно”. Но ведь моя работа меняет жизнь этих детей, – говорила она о своих юных пациентах, – и я рада им помочь». Проблемы начались, когда клинику купила крупная городская больница и страховые компании стали все более настойчиво диктовать свои условия. Конни, выросшая в семье, где пациенты отца платили наличными, тяготилась новыми ограничениями. «Я хотела уйти – у них было слишком много правил насчет того, кому и как мы должны оказывать медицинскую помощь», – объясняла она.
Юридическое образование не помогло Джерри «обрести фокус» – он все больше времени проводил в разъездах, проводя консультации по всей стране. Через несколько месяцев после начала второго срока Гарольда Вашингтона и буквально через часы после открытия нового жилого комплекса мэр умер от сердечного приступа прямо за рабочим столом. Вашингтон всегда приветствовал «идеалистов», стучавшихся в двери мэрии[49]. Теперь же, после его смерти, было неясно, найдется ли им место в новой администрации.
«В сущности, было неважно, где он работает», – говорила Конни о муже. Они начали задумываться о возвращении в Сент-Луис. Там Конни могла бы поддержать овдовевшую мать и получить помощь от нее – энергичная бабушка могла бы заниматься детьми. Родители Джерри уже умерли, а с братом они мало общались, хоть он и жил в тех краях. В Чикаго планировалась переоценка недвижимости с неизбежным ростом налогов. Вдобавок Конни утомляли мелкие неудобства большого города, например невозможность докатить тележку с продуктами до машины, потому что магазины установили блокираторы от воровства. «Просто жизнь была тяжелее, чем хотелось бы», – объясняла она.
И вот, когда Сэму было четыре года, Максу два, а Джеку всего десять недель от роду, Альтманы вернулись в Клейтон.