От этих людей можно было ожидать всего, чего угодно. Может быть не сейчас, но бережёного Бог бережёт, а не бережёного конвой стережёт. Вполне себе от них можно было ожидать и провокацию. А зачем оно мне надо? С чего это я так вдруг решил что могут быть провокации и «всякое такое»? Да, потому что своей инициативой включения каратэ в федерацию борьбы, я выбил из под Штурмина, зарабатывающего деньги на обучении «драчунов», табуретку.

Штурмин уже лет пять, фактически, нигде не работал, живя на средства, собираемые с учеников. По десять, двадцать, а то и сорок рублей, между прочим. С малоимущих он брал меньше, с сынков партийно-административной аристократии побольше. Вот через этих «сынков», вернее, через их пап, он и «пробивал» разрешение на признание каратэ — ещё одним официальным, кажется пятьдесят вторым, видом спорта в СССР, со своей федерацией и с ним, Штурминым, во главе. Вернее, во главе встал бы полковник КГБ Виктор Алексеевич Куприянов, имевший милицейские «документы прикрытия». А Штурмин бы стал его первым заместителем и рулил бы для собственной выгоды, отметая конкурентов, выводя в «свет» только своих учеников, открывая школы по всему Союзу ССР и получая с них барыш.

То, что он сейчас назвал свою школу «непонятно чего» — Центральной школой каратэ, говорило о том, что он от своей идеи пока не отказался и то, что кто-то в КГБ и прочих органах «играет» на его стороне.

— Знаешь, кто мы? — с вызовом спросил Штурмин.

— Знаю, — сказал я и, чтобы сразу расставить точки во всех местах, добавил. — Самозванцы. Дети лейтенанта Шмидта.

Глаза у Штурмина расширились. Лицо Тадеуша Касьянова, всегда невозмутимое, слегка дрогнуло. К Тадеушу Касьянову у меня уважения было больше. Он по крайней мере честно признавался, что то, что он преподаёт — не каратэ, а рукопашный бой. И для боевой подготовки Советской армии сделал несравнимо больше. Как и для популяризации этого вида спорта. Он станет инструктором Московского военного округа по рукопашному бою. С этой должности его в девяносто втором году и «возьмут» за похищение человека и вымогательство. Задержат, но не осудят, а отпустят из зала суда через год мытарств в следственном изоляторе. И, говорили, что даже выплатили денежную компенсацию. Но… В это не совсем верится.

И я, честно говоря, знал, что Касьянову не нравилось то, как себя вёл Штурмин. Он с ним совсем «разойдется» в восьмидесятом году. По идеологическим соображением. В последствии Касьянов скажет, что Штурмин своим поведением разрушил каратэ.

— С чего это ты так решил? — кривя в пренебрежительной усмешке губы, спросил «супер сэнсэй».

— Потому, что вы носите черный пояс присвоенный вам самим собой. Потому, что то, чем вы занимаетесь — это не каратэ, а банальная солянка, которую с натяжкой можно назвать рукопашным боем, или боевым самбо. Но вы, чтобы привлечь в секции больше «денег», называете «свою солянку» модным словом каратэ. А на самом деле, о каратэ вы и понятия не имеете. И мало того, не хотите иметь. Зачем? Деньги и так текут рекой. Проще под себя заточить само каратэ, да?

— Что за бред ты несёшь⁈ — так же кривя губы, вопросил Штурмин. — Сам-то ты кто такой? Откуда взялся? Комитетский выкормыш?

— Сами вы, хе-хе, эти слова, — сказал, рассмеявшись, я. — Я ни на что и не претендую, и тем более не называю свой стиль «каратэ». Мы занимаемся самбо и его прикладным разделом, называемым «боевое». Какие ко мне претензии? А вы — мошенник. Вы даже скрываете от своих учеников, что в каратэ существуют «даны», а не просто «чёрный пояс». И чтобы получить даже первый дан нужно сдать специальный квалификационный экзамен. Который вы, с вашей техникой, вряд ли сдали бы.

— Да что ты знаешь о каратэ⁈ — возмутился Штурмин.

— Хм. Например, я знаю про рэндзюку-ваза. Вы знаете, что это такое? Безнего сдать на первый дан любого стиля невозможно.

Штурмин побогровел, но что ответить не нашёлся. Тогда сказал Касьянов.

— Что такое «рэндзюку-ваза»? — спросил он спокойно.

— Обычно под рендзоку понимается последовательность непрерывного выполнения техники защиты и атаки, используемая либо для прорыва обороны противника и нанесения решающего удара, либо для самозащиты и боя.

— Покажешь? — спросил Касьянов.

— Зачем? — удивился я. — Я не ваш инструктор. А вы сюда пришли не консультироваться, а наезжать.

— Хм! Наезжать? Интересное слово, — сказал, улыбнувшись Касьянов. — У тебя сложилось не верное впечатление. Алексей Борисович выбрал для нашей беседы неправильный тон. И его можно понять. Он очень много сделал, чтобы разрешили каратэ. Это мы коллективное письмо в этом году написали.

— Ага. Чтобы разрешили каратэ и разрешили подобрать под себя все остальные секции, да? — усмехнулся я. — И в чём дело? Каратэ разрешили. Занимайтесь. Но ведь вы боитесь, что пойдут не к вам, а к другим тренерам.

— Я не боюсь, — сказал Касьянов. — Мой стиль не каратэ.

— А какой? — удивился я.

— Как ты и сказал, — боевое самбо. Или ещё правильнее — рукопашный бой. Хорошее название, — сказал Касьянов. — Самбо — это самозащита, а для воинов нужно и нападение.

— Так и в чём дело? — спросил я.

— Тад, о чём с ним говорить? Проломить ему башку и дело с концом! Если не уймётся. Понял, да, щенок⁈ Не угомонишься, — пи*дец тебе. Будет он ещё моим ученикам мозги промывать! Уяснил?

Штурмин вскочил с кресла и, сжав кулаки, встал в угрожающую позу. Его «накрыло». Мне рассказывали, что у него бывало такое.

— Успокойся! Ты что такое говоришь? — сказал Тадеуш, нахмурившись и демонстративно оглядывая комнату по периметру. — Совсем сдурел? На криминал подбиваешь? Я тебе не твои шавки! С ними так разговаривай.

Касьянов был старше Штурмина лет на девять и, похоже, мог себе позволить с ним такой тон, потому что Штурмин осёкся. Касьянов выжил в послевоенное время и долго работал таксистом. Поэтому имел серьёзный опыт общения с блатным миром. И я думал, что он являлся для Штурмина посредником в общении с криминальными авторитетами. Своего рода «крышей».

— Я правильно понял вас, Алексей Борисович, что вы угрожаете мне физической расправой, если я продолжу продвигать не каратэ, а самбо?

Глаза у Штурмина едва не вылезли из орбит. Он понял, что наговорил лишнего и стоял, тоже озираясь по сторонам и хватая воздух раскрытым ртом.

— Погорячился он! Чего ты за язык цепляешься? — вроде, как спокойным тоном, проговорил Касьянов. — Разозлился человек. Говорю же… Он слишком много отдал сил в разных кабинетах, а тут ты со своим самбо.

— Но почему вы думаете, что я — причина, хм, ваших, хм, «бед»? — спросил я, понимая, что с Касьяновым мне ссориться не хочется.

— Ну, — пожал плечами Касьянов. — Во-первых, — не бед, а во-вторых, — твоя фамилия стоит в методичке. Ты же Шелест?

Я улыбнулся, промолчав.

— Ну, вот… Кто такой Городецкий Георгий Григорьевич, мы выяснили. Кое что выяснили и про тебя. Связи у нас есть. Мы поняли, что если не идейный вдохновитель, то технический организатор всей этой бучи — ты. И без тебя Городецкий бы не стал бы такую кашу заваривать. Знаешь что сейчас твориться в Москве? Думаешь мы одни хотели навести порядок в, как ты сказал, самозванных секциях, которые, в определённых кругах, называют- секты? Это даже не наша инициатива. А ты всё поломал. Так, что… С нами лучше дружить, а не воевать. Ты ведь понимаешь, кто за нами стоит?

— С нами тоже лучше дружить, а не воевать, — сказал, усмехнувшись, я, больше чувствуя, чем понимая, что Тадеуш Касьянов — это голова, которой палец в рот не клади. — А кто за кем стоит, это не моё дело. Меня попросили, я методичку подготовил. И да… Я всего лишь, э-э-э, технический исполнитель.

— Хм. Хотел спросить, — Касьянов с интересом, словно на обезьянку в зоопарке, смотрел на меня. — Ты всё это, где взял? Ката и базовую технику — это понятно. Чистой воды Накаяма, правда, подробнее и понятнее. А перемещения в уклонах и связки. Это ведь большой труд и в них виден личный опыт. Он есть у тебя? Ты ведь совсем пацан.

— Позволю себе не ответить на ваш вопрос, Тадеуш Рафаилович. И слово «пацан» несколько пренебрежительное, не находите? Я мог бы вызвать вас на спарринг за оскорбление, но так как, действительно гораздо младше вас, воздержусь. Дабы не усугубить наши и так сложные отношения.

— Хм. Дабы, — задумался Касьянов. — Ты из какого века прибыл, мальчик? Это слово не оскорбительное для тебя?

— Нет, — сказал я. — Здешний я. Тутошний.

— По каким правилам ты был бы готов со мной сразиться?

Я пожал плечами.

— Ни по каким. Я же сказал. Не хочу подрывать в вас самих уверенность в превосходстве. Это повредит фильму который будет снят по моему сценарию. И на который мне хотелось бы пригласить, пользуясь случаем, вас.

— Какого фильма? — спросил Касьянов, хмурясь. — Какой сценарий?

— Мой сценарий. Я написал сценарий, — едва не по буквам произнёс я. — Его сейчас обсуждают в Госкино ищут место в плане съёмок. Одобрение председателя уже получено.

— Как называется? — спросил он.

— Пираты двадцатого века, — ответил я.

Тадеуш некоторое время молчал.

— Я читал сценарий, но там написано, что автор сценария Владимир Высоцкий.

— Это для проформы. Он ещё об этом не знает.

Касьянов смотрел на меня с любопытством, но уже не как на обезьянку в клетке. В его взгляде улавливалась растерянность и неуверенность.

— А ведь ты не врёшь, — сказал он.

— Зачем мне врать. Я сам в нём буду играть. Роль вашего молодого помощника. Вместе с мировым злом будем бороться. Так зачем нам что-то доказывать друг другу? Жизнь всё сама расставит на положенные места.

Пока мы с Касьяновым беседовали, Штурмин всё больше и больше багровел. Я даже боялся, что его хватит удар, и поэтому контролировал его внимательно. Но мы и не долго пикировались-то, когда вдруг Штурмин бросился вперёд. Показалось даже, что он просто потерял сознание, наклонился вперёд и упал. Но нет, глаза его были открыты и светились разумом, а руки вытянуты в мою сторону.

— Задушить он меня хотел, что ли? — подумал я, видя, как его глаза расширяются от испуга и он начинает махать руками назад, словно пытаясь восстановить равновесие.

Встав вертикально, он отскочил от невидимой черты, словно ошпаренный и, двигаясь назад «лунной походкой», упал в «своё» кресло, продолжая испуганно таращиться на меня. Наконец он проговорил:

— Что это было?

Касьянов тоже смотрел на меня с недоумением раскрыв свои татарские глаза чуть шире обычного.

— Что было? — спросил я безразлично.

— Страх! Я не могу перешагнуть эту линию.

Он дёрнул подбородком вперёд.

— А зачем вам её перешагивать? — спросил я. — Сидите и сидите себе. Зачем делать глупости, после которых кому-нибудь может быть мучительно больно, а кто-нибудь сильно пожалеет, когда придёт в себя. Или наоборот.

Штурмин сидел и тряс головой.

— Ничего не понимаю. Ничего не понимаю.

Он посмотрел на Касьянова. Тот встал и шагнул вперёд.

— Лучше не стоит, — сказал я.

— Почему не стоит?

Он шагнул ещё и ещё, испуганно резко вдохнул, словно вздрогнул, и глаза его тоже на мгновение расширились, но он не отшатнулся назад, а наклонив голову вперёд, попытался продвинуться вперёд. Но не смог. Тело его, в попытке перешагнуть через боль, несколько раз дёрнулось, и он отшагнул назад и сел в кресло.

— Внушение? — спросил он. — Силён.

Я ничего не ответил.

— И зачем это?

Я снова ничего не ответил.

Они оба тоже молчали довольно долго. Только переглядывались друг с другом. Потом Касьянов спросил:

— И долго мы будем находиться в твоём плену?

— Каком плену? О чём вы? Это вы ко мне пришли. Мы же разговариваем. Если все темы исчерпаны, кто вас держит? Хотите уходите, хотите оставайтесь.

Я встал со стула, взял салфетку в руки, и, подойдя к окну и создав защитный круг перед собой, махнул ею в сторону дверей, словно провожая. Касьянов поморщился и встал из кресла. Но не шагнул к двери из зала, а, не глядя мне в глаза, двинулся в мою сторону. Не быстро, но с явным умыслом. Однако, его снова постигла такая же неудача, как и в предыдущей попытки приблизиться.

Касьянов шагнул назад, поджал нижнюю губу, с озадаченным выражением лица покрутил головой, посмотрел на меня.

— Силён. Кхм. Хотел спросить на счёт сценария. Значит, с Высоцким не стоит говорить?

— Зачем?

— На счёт роли?

Я покрутил головой.

— Не стоит. Напротив роли уже стоит ваша фамилия.

— Как каскадёра-дублёра?

Я отрицательно покрутил головой.

— Как исполнителя главной роли.

— Думаешь, утвердят?

— Уверен. Не утвердят, не будет фильма. Но, думаю, всё сложится, так как надо.

— И ты сам там будешь сниматься?

— Буду, — вздохнул я. — Куда деваться?

Касьянов повернулся к Штурмину.

— Пошли, Лёша. Нам здесь делать нечего.

Штурмин тяжело поднялся из кресла и, качаясь словно пьяный или в полном бреду, пошёл на выход.

— Сильно его шандарахнуло, — подумал я и сказал вполне серьёзно: — Вы заходите, если что.

Касьянов улыбнулся.

— Уж лучше вы к нам.

Я улыбнулся тоже.

— Меняйте вывеску, Тадеуш Рафаилович. Армейский рукопашный бой — всему голова. И штыковой бой ввести снова надо.

— Может, всё-таки, зайдёшь в зал? — спросил он. — Покажешь своё каратэ.

Я вздохнул.

— Всем будет грустно.

— Почему? — удивился Касьянов.

Я подумал.

— Рассказать притчу?

Мне кивнули, причём и Штурмин тоже.

— Отошёл, что ли? — подумал я и начал рассказ.

— В одном даосском монастыре жил монах, который хорошо умел драться. Какие бы враги не нападали на монастырь, монах выходил против них и побеждал их. Другие монахи приставали к нему:

— «Научи, научи нас также драться, как ты».

Монах долго отказывался, но не объяснял почему не хочет учить, а лишь крутил головой. Тогда другие монахи стали повторять за ним его движения и многие из них тоже стали хорошо драться. Не так, как учитель, но всё-таки. Однако, сколько они не наблюдали за учителем дальше, и не повторяли его движения, лучше драться у них не получалось. Тогда они снова с плачем обратились к нему и монах сжалился.

— Поймите, олухи, я не учусь драться, — сказал он. — Я пытаюсь научиться летать.

Ученики сильно удивились, потому что он не махал руками, как крыльями и подпрыгивал вверх, не чтобы улететь, а чтобы ударить выше и сильнее.

— Но ты же ещё не можешь летать, — сказали ученики.

— Не могу, — сказал он. — Но я старательно учусь и, когда тренируюсь, думаю о том, что когда-нибудь я полечу.

Замолкнув, я посмотрел на своих гостей и продолжил:

— На самом деле монах обманул своих учеников. Он просто не хотел их учить тому, чему его научил другой монах и чему он учился у него долгие двадцать лет. У него не оставалось времени на то, чтобы научить всему. Не было этих двадцати лет. А может и были, но он не знал и не хотяе оставлять учеников на половине пути. Да и понял он, что ученики не хотят чтобы он научил их летать, потому, что не поверили, что он может их научить.

— Слишком мудрёно, — сказал Касьянов, а Штурмин просто махнул рукой и первый вышел из комнаты, обулся, оделся и не попрощавшись ушёл.

Касьянов обулся, оделся и замер у двери, но я не подошёл к нему и не пожал егоруку, на что он, вероятно, рассчитывал.

— До свидания, — сказал он и вышел.

— До свидания, — сказал я.