Я играл, конечно, и на гитаре, и на фортепиано, но по-дилетантски. Те, кто вообще не играл и не мог петь, удивлялись. У меня не было ни музыкального дара, ни музыкальной школы, где бы вдолбили мне гаммы и правильное звукоизвлечение. Пел я чуть-чуть получше, чем играл, ибо, голосом мы учимся владеть со дня своего рождения. Ну, и слух у меня, всё-таки, какой-никакой был.

Получалось у меня играть только за счет разучивания аппликатуры, то есть расстановки пальцев на струнах, а для этого надо было знать аккорды на память. С этим у меня было в порядке. Но самостоятельно подбирать аккорды к песням я научился лет через десять игры на гитаре. Что-то у меня на счёт этого было с головой. Да-а-а…

Но играл и пел я упорно и долго, а поэтому кое-чему научился. Как говорил Лукашин — герой артиста Мягкова в фильме «С лёгким паром!»: «Вообще-то я не очень хорошо пою, но люблю петь». Так вот, этак и у меня было с игрой на гитаре. Играл так себе, но играл упорно и… терпение и труд всё перетрут.

Однако, чтобы сейчас сыграть на гитаре так, чтобы хотя бы приблизительно было похоже на оригинал, мне нужно было тренироваться и тренироваться. И это при том, что куда ставить пальцы я знал. Но пальцы плохо слушались и не попадали в ритм и такт. Тот же «Полёт шмеля», который, как мне показалось, у меня неплохо получился после контакта с «ноосферой», при прослушивании записи, вызвал болезненные ощущения.

Однако, знание правильных движений пальцев, позволяли выучить эти движения. Чем я и занимался в свободное от перепечатывания чужого сценария время. И в конце концов мне стали понятны слова Ирины по поводу перепевания и переигрывания чужих песен для народа. Действительно, поди попробуй, сыграй и спой так, чтобы было не хуже и понравилось публике. Исполни Битловскую «Бикоз» на четыре голоса, попробуй. Или «Богемскую рапсодию» Квинов с Фреди Меркури.

То, что я наиграл на гитаре в «Доме Радио», было, как и у Высоцкого. Не высокохудожественно, но душевно и проникновенно. Редко у какого «барда» гитара «пела» лучше. У Сергея Никитина, может быть? Наверное. А так… Трынди-брынди балалайка. Ах, да… Дольского Александра ещё вспомнил… Тот тоже был мастер игры на гитаре. Кхм… Будет, да. Или уже есть? Наверное, есть. Он тоже такого же возраста, как и Высоцкий и «бардствовал» тоже, как и Владимир, давно. И окончил музучилище по классу гитары. Так-то…

Кое-какие песни я мог и лучше разукрасить, потому, что работал над ними раньше, но не посчитал необходимым. Задачи такой не ставилось. Теперь, когда послушал своё исполнение, почему-то стало за себя стыдно. Песни хорошие, а музыкальное сопровождение на троечку. Песни ведь были явно не бардовские, а с претензией на рок или эстраду. Например, «Двадцать лет спустя» Юрия Антонова. Её без хорошей гитары исполнять преступно. Только у костра в тайге пойдёт.

Вот я и принялся за украшательство. Попечатаю-попечатаю сценарий и сажусь за гитару. Или за клавиши. С ними, кстати, у меня, почему-то выходило лучше. Даже левая рука не отставала.

Хорошо получилось наложить пианино и гитары на «Синее море, только море за кормой». Запись на кассете была стерео и я, приглушив на пульте свой старый гитарный канал, в несколько приёмов добавил пианино, басовую и соло гитары. Неделю бился.

Сейчас я трудился над добавлением дополнительных инструментов в песню Юрия Антонова «Если любовь не сбудется». Получалось неплохо, жаль, что добавляя инструменты, приходилось переписывать песню с кассеты на кассету и качество, естественно, терялось. Но я, честно говоря, записывая, просто развлекался. Чего зря инструмент мучить. Да и послушать себя со стороны не мешало. Сам получал удовольствие от результата моих «тренировок» на музыкальных инструментах. Да-да, когда я перевёл своё музицирование в разряд тренировок, дело пошло на лад. Всё-таки, у меня был тренерский талант, хе-хе. Стойка, дыхание, оптимальные движения, расслабление «ненужных» мышц…

Я как раз записывал басовую гитару, когда постучавшись, в комнату заглянул Владимир.

— Чем это ты тут занимаешься? — спросил он, а увидев аппаратуру воскликнул: — Ничего себе!

Кивнул ему на вторые наушники, предназначенные для Ирины. Она периодически наведывалась и прослушивала, что я играю. Закончив запись, я выключил деки. Высоцкий снял наушники и выпятив нижнюю губу, посмотрел на меня.

— Ты кто такой, Мишка? Откуда в тебе это всё? Спорт, музыка, писательство? И всё это одновременно!

— Да, нахрен мне не нужна эта музыка! — взъерепенился я. — Ирина всё. Ведьма рыжая! Закрутила-закрутила. Хочешь-не хочешь, а делаешь! Вот, честно, не хочу я музыкой заниматься! А занимаюсь! Не могу отказать!

Хе-хе, — засмеялся Высоцкий. — Есть у неё такое свойство. Кого хочешь заставит сделать по своему. И незаметно так. Исподволь… Гипноз у неё, наверное. Она же в особой школе училась.

Высоцкий приблизил палец к губам.

— Только т-с-с…

— Да пофиг в какой она школе училась! — отмахнулся я. — Это я на себя — дурака злюсь, что не могу ей отказать. А я же не гитарист. В музучилище не учился. У меня пальцы и руки под другое «заточены». Хватать и бить. А ими шевелить приходится. Я с пятого класса мёртвый захват тренировал, а сейчас ковыряю пальцами, как…

Я прервался, неожиданно кое что для себя поняв.

— Ты, знаешь, Владимир Семёнович, а ведь печатание на машинке тренирует пальцы.

— И я заметил. Я ведь на фортепиано начинал учиться играть. Отец, когда мы с ним после войны жили какое-то время в Германии, откуда-то притащил рояль и пригласил немца-учителя. Потом я играл на аккордеоне. Или раньше играл на аккордеоне, а потом на рояле? Пианино у нас там было, но оно было прострелено пулями и не строило. Купили другое. Но я не любил по нотам играть. Все учителя говорили, что у меня слух идеальный. И отец играл на фоно, больше подбирая по памяти и я.

— А вот у меня музыкальная память никудышная, — вздохнул я, и вдруг подумал: — Была никудышная.

— Хм. А ведь надо попробовать подвигать пальцами на слух, — подумал я и даже скривился от понимания того, что дело-то не в памяти, а в кривых руках. Нажимать-то я знаю куда. Не успеваю только.

Отложив гитару спросил:

— Ну как сценарий?

Высоцкий развёл руки.

— Нет слов. Ирине ещё не давал читать?

— Ты первый читатель.

Высоцкий покивал.

— Спасибо. Думаю, и ей понравится. В меру патриотично, в меру серьёзно, в меру даже весело. Но я ведь и половины не прочитал. Дашь с собой?

— Конечно. Второй экземпляр твой. Это только первая серия из четырёх.

— Из четырёх⁈ Здорово!

Высоцкий расплылся в блаженной улыбке.

— Ирина уже начала обработку Романова. Сказала мне вчера.

— Кто такой Романов?

— Ну, как? Это же председатель Госкино. Бывший редактор газеты «Горьковская правда».

— Из редакторов в председатели Госкино? — удивился я.

— Чему ты удивляешься? У нас так везде.

— Ну, и как он как председатель?

Высоцкий скривился.

— Никак. Своего мнения не имеет. Что скажут, то и делает. Функционер. Но, может быть, в нашем случае это и к лучшему.

— Может быть, — произнёс я, «вытягивая» из междуречья «воспоминания» о Госкино. Читал ведь и про него. Интересовался Советским периодом нашей Родины. Анализировал. Мысли облекал в текст. Художественный. Да, книжки исторические писал на исходе лет. О том, кто как выжил, кто как спасся…

— Надо сказать Ирине, чтобы она уже сейчас насела на этого Романова. Заменят его на Ермаша. А вот этот своё мнение любил. Партийный функционер с продюсерской хваткой. Пока обитает в должности председателя Государственного комитета Совета министров СССР по кинематографии. Работал по тому же направлению в ЦК. Специалист, короче. При Ермаше каждый год укладывались на полку или ограничивались в тираже, становясь, практически, недоступными для зрителей, десятки картин, на его взгляд не соответствовавших «сегодняшнему моменту». Но «Пиратов Двадцатого века» он «пропустил». Да-а-а… Ладно. Там видно будет.

Кстати, мои «Пираты» тоже получили «зелёный свет» и находились в стадии включения в план. Так, что Ирина Юрьевна уже показала себя, как хороший, хм, таран. Хе-хе… А как иначе думать, если приходит дочь «самого» председателя КГБ? Значит — наверху есть мнение!

Владимир, радостно пожав мне руку, и отмахнувшись на мое: «Больше ста не гони», ушёл, а я, подумав, «чему быть, того не миновать», не стал за ним следить. Нечем мне больше заняться, что ли? А чем заняться? Снова сесть за печатание сценария? Так его я для Высоцкого делаю, а значит надо следить за ним, чтобы не убился, нафиг. Мне-то ни этот сценарий, ни фильм и на дух не нужны! Нужен ли мне Высоцкий? Зачем я за него «вписался»? Зачем соревнуюсь со смертью? А она ведь не отстала от него. Вон, бежит впереди его Мерседеса. Убегает? Хе-хе…

Звонок телефона.

— Хм! Вторая линия, млин, — подумал я и сказал в трубку, — Здравствуйте Ирина Юрьевна. Приезжайте. Закончил первую серию. Можно читать.

* * *

Начинал пробежку я, обычно, в шесть часов. Полчаса на шесть километров неспешного бега с разминочными «боксёрскими» движениями рук и локтей в конце дистанции.Потом я полчаса разминался в парке, тридцать минут отрабатывал технику ударов и блоков. Тридцать минут тратил на ката и связки. В восемь часов утра заканчивал тренировку, переходил к водным процедурам, завтракал в ресторане и садился за работу над сценарием. Его надо было, кстати, адаптировать к Высоцкому, совсем молодому Харатьяну, который только в семьдесят восьмом поступит в «Щепку», совсем не артисту мне, и кого-нибудь, такого же молодого, как и мы с Харатьяном.

В конце третьей недели моих парковых тренировок, ко мне подошли трое ребят. До этого они долго стояли, смотрели и, чтобы не мёрзнуть, тоже что-то, похожее на каратэ, «исполняли», а когда я перешёл к ката и связкам, подошли ближе.

— Да-а-а, — подумал я. — Шила в мешке не утаишь. И если гора не идёт к Магомеду, то Магомед идёт к горе.

— Здравствуйте, — поздоровались они вразнобой.

Им было лет по двадцать.

— Здравствуйте, — ответил я, не прекращая выполнение связок.

— Это у вас каратэ? — спросил тот, что был в центре.

— Центровой, — подумал я и ответил, не меняя темпа: — А на что похоже?

— На каратэ, — сказал центровой.

— Ну, значит, не зря тренируюсь, — сказал я, выдохнув слова вместе с движениями. — Получилось не очень, и я развернулся к ребятам.

— У меня ещё двадцать минут тренировки. Давайте поговорим после?

Ребята переглянулись.

— Можете подождать меня в холле гостиницы, если замёрзли. Если спросят, скажете, что ждёте Шелеста из пятьсот семнадцатого.

— Шелеста? — ребята переглянулись.

— Шелеста, — подтвердил я.

— Так это ваша методика разослана по школам?

— Моя-моя, — нетерпеливо произнёс я. — Холодно. Остываю. Потом поговорим.

На улице было минус восемь, и явно намечался снег, поэтому морозная влага обжигала. Ребята быстрым шагом покинули полянку, выбранную мной для тренировок.

В гостиницу я возвращался при падающем снеге и начинавшейся вьюге.

— Тридцатое ноября, однако, — подумал я, поднимаясь по ступенькам.

Ребята сидели в холле под пальмой, сняв куртки.

— Ваши гости, Миша, — игриво то ли спросила, то ли объявила дежурная администратор Наталья. Темноволосая, кавказско-армянского типа девушка, но нос у неё был, хоть и великоват, но симпатичный. Я всегда, когда видел её, думал о том, что именно они первые встанут ко мне, к пластическому хирургу, в очередь.

— Мои, Наташа. Наследили безобразники, — сказал я и покрутил головой и спросил. — Длинный разговор?

— Если вы Шелест, то короткий. Приглашаем вас в нашу школу каратэ. Мы сейчас недалеко от вашей гостиницы на Цветном бульваре. Прямо рядом с цирком.

— Зачем приглашаете? — спросил я. — И от чьего имени?

— От имени Штурмина Алексея Борисовича, но он ещё не знает, что вы — Шелест. Мы сказали ему, что какой-то приезжий в парке уже почти месяц тренируется. Вот и попросил нас пригласить.

— Не понимаю, зачем я вам? У вас своя школа, у меня своя.

— К нам из разных школ приходят с разными стилями.

— Насколько мне известно, у вас даже не каратэ, а корейский стиль, который вы называете «квон тху», переводя этот термин, как боевой кулак, не который, на самом деле есть типичныйк кулачный бой, то есть — бокс. На каратэ он мало похож. Да и нет в Корее такого боевого искусства. Есть «Гёксуль». Там вообще боевые искусства запрещены. Только у спецназа и полиции. А это «гёксуль». То, чему вас учит Штурмин и Касьянов — это обычный бокс со странными ударами ног, подсечками и подножками из самбо, и удушающими приёмами из дзюдо. Вопросы есть? Расхотелось приглашать меня в вашу школу каратэ?

Ребята неуверенно топтались, потупив глаза опешив от моего напора.

— Я сейчас занят. У меня распорядок расписан на день. Отдых у меня с часу до трёх. И вечером с восьми. Можете прийти, если остались вопросы. Но лучшее время — это в восемь вечера.

Я поднялся на свой пятый этаж и провёл день так, как обычно.

Вчера и Владимир, и Ирина забрали третью часть сценария. Осталась четвёртая. Всё меня радовало, даже музыкальные тренировки. Пальцы о живали. Точно помогала пишущая машинка. Клавиши букв не нужно было продавливать. Лёгкое касание пальца приводило к удару литеры о ленту и бумагу. Я ни умел печатать всеми десятью пальцами, а тут только заново научился. На простой машинке надо было совершать натуральные примерно дюймовые удары по клавишам, а мизинцем и безымянным это было трудно. А на «Ятрани» — легкотня. Словно на пианино. Иногда я тренировал только одну руку, и тогда пальцам приходилось растопыриваться и тянуться.

Днём после обеда я, обычно, спал. Залёг и в этот день. Но никтоне пришёл. Пришли вечером. Ровно в восемь, но сначала позвонили по телефону. Я только-только пришёл с ужина.

— К вам Штурмин и Касьянов, — сказала Наталья.

— Пусть поднимаются, — разрешил я.

Через пять минут в дверь постучали. Я открыл.

— Здравствуйте. Разрешите! — спросил Штурмин.

— Здравствуйте. Проходите. Раздевайтесь-разувайтесь, проходите в зал.

— Хороший номер. Люкс? — спросил Тадеуш.

— И вам здравствуйте.

— Доброго вечера, — сказал Касьянов и улыбнулся одной стороной рта.

— Усаживайтесь в кресла, — сказал я.

Они сели. Я взял из шкафа салфетку и, положив на журнальный столик, замкнул сторожевой круг. Вокруг них…