Восьмого числа Чаусовы вылетели во Владивосток, а я остался. Светлане нужно было в школу, мне нет. Родители, узнав, когда я позвонил им по телефону, что у меня аттестат зрелости в кармане, почти не удивились. Мама только сказала:
— Молодец, сынок. Умница. Весь в маму. Мама твоя тоже школу с серебряной медалью закончила. А ты с «золотой».
Отцу я доложил, что задержусь в Москве на пару дней по просьбе Юрия Владимировича. На самом деле это была часть правды. По просьбе Андропова я ожидал операции Григоренко. Но ещё и Высоцкий предложил мне поучаствовать в работе над сценарием «Места встречи», но я сначала отказался. Но подумал, почему бы мне сразу не отделаться от сценария «Гардемарины, вперёд!». Тем более, что Владимир Семёнович выделял для меня комнату в арендованном им особняке. Где, кстати, будет жить и Станислав Говорухин.
Но когда я после аэропорта, где провожал Светлану, приехал в Переделкино, оказалось, что это на имя Говорухина была снята «Зимняя дача». И это он один будет работать над сценарием, а Высоцкий станет приезжать периодически, когда в нём Станислав Сергеевич почувствует потребность.
— Да, как же так⁈ — почти возмущённо спросил я Высоцкого. — Ты почему не сказал мне об этом⁈ Я его не знаю, он меня не знает… Писательство — это, сам знаешь, какой трудный процесс. Нужны тишина и покой. И готовая еда в столовой. Зашёл, перекусил и назад. А я так вообще предпочитаю у себя в комнате обедать. Глядя в монитор.
— Э-э-э… Во что? — не понял Высоцкий.
— В отпечатанный лист. Который заставляет думать. Смотришь на уже напечатанное, жуёшь, читаешь и приходят мысли.
— И я так делаю, когда работа стопорится. Даже на чистый лист смотрю иногда.
— Это и есть монитор. И ещё… Я ведь тоже буду на машинке печатать. И он, и я… Представляешь, что это за обстановка будет. Машинный зал телеграфного агентства ТАСС.
— Не захочешь тут быть, ко мне приезжай на Грузинскую.
— Ага! А у тебя палаты царские, — хмыкнул я.
При разговоре присутствовала Зара, которая вдруг сказала:
— Вот вообще никакой проблемы не вижу. Ты сможешь вернуться в свой гостиничный номер. Он даже ещё оплачен на сутки. И продлить можно.
— Точно, — сказал я, соглашаясь с Зарой.
— Станислав хотел с тобой познакомиться. Оставайся хотя бы на сегодня. Посидим, покумекаем над сценарием. Я ему не говорил, что ты ясновидящий, но намекнул немного.
— Влади-и-мир Семёнович, — обратился я к Высоцкому тоном милиционера из фильма «Брильянтовая рука» и перешёл на «вы». — Что вы могли намекнуть немного?
Высоцкий смутился.
— Ну, понимаешь… Я вчера так расстроился из-за Любимова, что когда Слава позвонил вечером, после нашего с тобой разговора, и спросил про состояние мастера, я ему обрадованно и сказал… Кхм… Что ты его исцелил. Он ещё переспросил, де, как это «исцелил». Я и рассказал… Кхм. Прости. Я вчера сам не свой был.
— Пи*дец, — сказал я. — Началось в деревне утро. Вот тебе и операция прикрытия! Всё коту под хвост и глубже.
— Он не скажет никому! Зуб даю!
Высоцкий провёл ногтем большого пальца правой руки по губам.
— Нужен мне твой зуб! — небрежно-недовольно бросил я. — Ладно. Шила в мешке всё равно не утаить. Когда-нибудь, но уколет. Поговорим с твоим Станиславом Сергеевичем.
— Ну, а что порожняки гонять, когда ты из ноосферы можешь весь сценарий вытащить.
— Хорошо, что Зара уже ушла, — подумал я, — и не слышит про ноосферу.
— Про мои возможности никто ничего знать не должен, — сказал я, заглядывая Высоцкому в глаза. — Никто, Владимир Семёнович. От этого зависит моя жизнь.
— Так я… Случайно. Я себя не помнил от радости.
Я махнул рукой.
— И Говорухин… Он кремень мужик!
— Все вы… Кремень мужики. По горам лазаете, в проруби купаетесь, а ради красного словца не пожалеете… Твой Говорухин уже небось пол Москвы обзвонил, сообщив, что с Любимовым всё хорошо благодаря одному очень сильному целителю.
А потом я подумал-подумал и позвонил Ирине Юрьевне. Та тотчас приехала и привезла с собой молодого парня.
— Вот это будет целитель, — сказала она мне. — Нет худа без добра. Как раз он «звонил» и Фиделю Кастро, и Любимову. Операция прикрытия продолжается. Не ужели ты думал, что мы… Хм! Ладно! Он и сам думает, что может исцелять.
— А сценарий «Места встречи»?
— Передадим ему. Ты напишешь на листочке, а мы передадим. А он расскажет Говорухину. Тебя же слава не волнует? Тебе же за державу…
Она улыбнулась и не договорила фразу. Улыбнулся и я. Владимир Семёнович всё понял быстро.
— Ты же про наш сценарий, я надеюсь, Говорухину ничего не сказал? — спросил я его.
— Что я, совсем дурной, — буркнул Высоцкий. — О таких вещах говорят только после того, как всё сложится. И то… Мало ли? Сглаз — дело не хитрое.
— Вот и правильно. Поехали, Ирина Юрьевна.
И мы поехали в гостиницу.
— Про какой «наш сценарий» ты спрашивал Владимира?
— Хочу сценарий про «Гардемаринов» написать. Чтобы Высоцкий по нему Многосерийный телевизионный фильм снял. Детско-юношеский.
— Детско-юношеский? Интересно. Гардемарины — это же молодые морские офицеры, что в навигацких школах за границей обучались? При Петре Первом?
— У меня период правления царицы Елизаветы — его дочери. Тысяча семьсот сорок второй год…
Я вкратце пересказал сюжет первой серии кинокартины. Ирина Юрьевна, не перебивая, выслушала.
— Записывает разговор, — подумал я. — Вот и хорошо. Не придётся пересказывать Андропову.
— Очень интересно даже в кратком пересказе. И ты напишешь такой роман?
— Сценарий.
— Ну да…
— Напишу.
— Это оттуда? — спросила Ирина.
— Да, — сказал я. — Фильм аж восемьдесят седьмого года, но он нужен Высоцкому прямо сейчас.
— Заполняешь вакуум?
Я кивнул.
— Надо же ему чем-то заниматься после восьмидесятого года, когда его поэтический талант иссякнет.
— А он иссякнет? — удивилась Ирина.
— У всех, кто начал писать рано, иссякает. «До тридцати поэтом быть почетно, и срам кромешный — после тридцати»[1]. Скорее всего он перейдёт на прозу. Уже переходит. А где проза — там и сценарии, режиссура.
— Думаешь, из него получится режиссёр? — задумчиво произнесла Ирина.
— Почему нет? Он в Говорухинском фильме снимет несколько эпизодов. Станислав Сергеевич доверит, чтобы он попробовал себя. И Владимир Семёнович показал себя очень неплохо. Правда, как сказал Говорухин, слишком театрально. Мало крупных планов. Но из своего фильма отснятые Высоцким эпизоды не исключил. Так-то…
— Пишущую машинку и бумагу с копиркой я привезу. Сразу три экземпляра печатай. Машинка — «Ятрань». Электромеханическая. Справишься?
Я кивнул.
— Справлюсь. Была у меня такая в девяностом. Быстро печатает. Самое оно. Спасибо.
— Сколько тебе потребуется времени на сценарий?
— Около месяца.
— А твоё каратэ?
— Там Владимир Жлобинский. Базу он даст правильную. Так, что я могу здесь безболезненно задержаться на некоторое время.
— Не хочешь где-нибудь, хм, позаниматься? У Штурмина, например? Он сейчас тренирует во Дворце спорта «Труд», что на Цветном бульваре.
— Да-да, — подумал я. — Там они в семьдесят девятом году должны были создать Центральную школу каратэ, перетянув «одеяло на себя».
— Они назвали свой клуб «Центральная школа каратэ», — продолжила Ирина, — и объявили официальный набор. Пришло около трёхсот человек, но было отобрано только пятьдесят. Брали, в основном, боксёров-разрядников.
— Тьфу, млять, ничего не меняется, — подумал я еле сдерживая злобу. — Центровые, ёпта! Да и хрен с ними! Главное, что сейчас не они тренеров-инструкторов готовят. Боксёров они набрали! Придурки.
— Они, кстати, пытаются протолкнуть идею, что федерация каратэ, должна быть выделена из федерации борьбы и стать самостоятельной, — продолжила Ирина и посмотрела на меня. — Боевое самбо — это борьба, а каратэ — есть каратэ.
— Хрен им! — сказал я. — А не каратэ. Не нужна нам чужая культура! Обязательно пойду к ним позаниматься. Пусть докажут, что каратэ лучше боевого самбо. Молодец, что рассказала, Ирина Юрьевна. Спасибо огромное.
— Ты там поосторожнее. Не поубивай их.
— Надо больно! — фыркнул я. — Поотбиваю им руки-ноги, чтоб не совали куда не следует. Как Георгий Григорьевич показывал. А ему казаки Донские. Точки на руках и ногах. Стукнешь в такую и рука, или нога «отнимается» на время. Ни стоять, ни саблю держать. И это безо всякого каратэ!
— Ладно-ладно, — усмехнулась Ирина. — Не горячись. Сам-то ведь обучаешь других именно каратэ.
Я скривился.
— Это только основы. У них, у японцев, есть, что взять. Они — народ скрупулёзный. Дзен, то, сё… Концентрация-медитация… Схемы движения. То-есть, — ката ихние. Система, да… Но это только, как фундамент. Дальше у нас всё иначе будет. Похоже — да. Японцы уже столько стилей напридумывали, что тут захочешь, но всё равно пересечёшься.
— Я видела, как делаешь ты свои «тайсабаки», то есть, — уклоны по-нашему, — и они очень похожи на наше качание маятника. И специалисты говорят, что похоже. Только более чётко. Координированно.
— А я что говорю? — пожал плечами я. — Не у одних японцев головы работают. Причём, своё каратэ они только в этом веке разработали. Фактически, — только что. А наши пластуны ещё в прошлые века имели свои ухватки. У них, что в Китае, что в Японии, простому люду запрещалось иметь оружие, поэтому у них и развились каратэ и вйкидо. Каратэ для крестьян, чтобы сделать руки оружием, а айкидо для аристократов, чтобы бороться с теми кто тебя за руки хватает. А на Руси без оружия никто не ходил. А крестьяне в любой момент могли встать «под ружьё» по призыву князя. Поэтому у нас ухватки немного другие. Но каратэ само по себе — ложный путь. В том виде, как преподают каратэ японцы, не работает оно, против вооружённого даже ножом противника. Против безоружного неумехи, — да, а против боксёра или самбиста, — нет. Поэтому наше боевое самбо и включает в себя и бокс, и борьбу, и каратэ.
Ирина Юрьевна выслушала меня не перебивая, хотя и слышала подобное от меня неоднократно. Однако я снова говорил не для неё, а для Андропова. Аргументация против каратэ и за самбо лишней не бывает.
— Давай, сразу за пишущей машинкой заедем? — сказала Ирина. — Это там, где мы твою машину забирали.
— Хм. Давай, конечно, если тебе время позволяет. Ты же на работе. Чем-то, наверное, занята была. А я тебя выдернул из редакции.
— Я же свободный журналист. Могу себе позволить.
— Ну, да, ну, да, — подумал я.
— Я, кстати, сегодня уже в «Дом Радио» заезжала. В багажнике магнитофон и кассеты с твоими песнями.
— Кассеты? Почему не бобины?
— Потому что магнитофон кассетный. Весна…
— А-а-а… Понятно. На бобины запишут?
— Запишут-запишут.
Ирина Юрьевна, оглянулась на меня и вскинула брови.
— Странно, что ты не радуешься, — сказала она.
— Чему радоваться? — спросил я. — Тому, что я наиграл и напел чужие песни?
— Неплохо, между прочим, наиграл и напел, — уточнила Ирина. — Другие Битлз перепевают и гордятся когда их исполнение «в люди уходит». А ты… Странный ты всё-таки.
— Конечно странный, — сказал и хохотнул я. — Ещё какой странный.
Ирина Юрьевна тоже усмехнулась.
— Что есть, то есть, — вздохнула она и стала серьёзной.
— Что не так? — спросил я.
— Да, всё так. Думаю, кого из музыкантов привлечь для аранжировки?
— Я же писал тебе, кого, — удивился я.
— С Романовым вышел казус. Он услышал песню «Снилось мне» и сказал, что её написал он.
— Да? — я удивился. — Вот, блин! И как ты выкрутилась?
— Сказала, что поэтому и обратилась к нему, что по манере исполнения остальные песни похожи на эту. Например, «Так бывает, обещает…». Он сказал, что подумает. Песни ему, кстати, понравились. Только я думаю, а не создать ли свою рок-группу. С этими авторами могут быть проблемы. Может у них стихи уже написаны? А так… Пригласим музыкантов. Запишем кассеты. Распространим…
Я замахал руками.
— Только без меня, Ириночка Юрьевна. Мне на сцене делать нечего.
— Можно создать не концертно-сценичную группу, а студийную.
— Честно сказать, мне не понятно, зачем вы вообще занимаетесь этим делом?
— Каким?
— Песенным.
— Ну, как? Ты же сам говорил, что «они как памятники стоят» на сцене и еле шевелятся и поют, словно маршируют.
— Так дайте им свободу двигаться на сцене!
Ирина вздохнула.
— Нет таких полномочий у отца. Вот он и хочет, чтобы хотя бы на танцплощадках играли и пели наши молодёжные песни, а не иностранщину.
— Хм! Разумно! — подумал я и сказал. — Но это надо было в семидесятом году начинать.
— Что же ты не пришёл в семидесятом? — саркастически улыбаясь, спросила Ирина Юрьевна.
— Хм! — хмыкнул я. — А и правда, чего это я задержался? Хе-хе-хе…
Ирина Юрьевна тое захихикала. Так мы и ехали подхихикивая, как два придурка.
В «Центральную школу каратэ» я не пошёл. Решил, что что-то кому-то доказывать — хрень собачья. Старческое ребячество. Нашёл кому. Ронять престиж тренеров? А что это даст? Ради чего копья ломать? На соревнованиях нужно утверждать чьё кунг-фу лучше. Вот через год и посмотрим. Сначала на чемпионате в Японии, а потом уже и на внутреннем.
Но сам тренироваться я стал регулярно. Парк был под боком. Я бегал по улице Советской армии до Сущевского вала, возвращался по Олимпийскому проспекту и сворачивал в Екатерининский парк. Там разминался, отрабатывал блоки-удары, выполнял комплексы: каратэковские и дзюдо ката, свои связки, тай собаки, дыхательные упражнения для концентрации и релаксации. Возвращался в номер и после душа и завтрака печатал сценарий «Гардемаринов».
Печатал «по памяти». Далеко в «ноосферу» лезть не пришлось. Сценарий я читал, а поэтому, сильно не напрягался. Подумал и «вспомнил». И читал-то я это произведение именно в сценарном формате. Нашёл в девяностом году в библиотеке Базы флота целую подборку сценариев. Журнальчики такие в палец-полпальца толщиной. С шрифтом мелким и бумагой некудышной. Но, главное, теперь я мог печатать, «беря» текст прямо из памяти.
Однако, оказалось, что в сценарии сразу все четыре серии. А это очень много текста. До момента, когда Бестужев узнаёт о том, что из его дома в Москве похищен архив и он даёт указание своему секретарю Яковлеву разыскать бумаги и подключить к этому делу какого-нибудь «преданного человека из Тайной канцелярии», я добрался только через неделю. На этом эпизоде заканчивалась первая серия фильма.
— Хм. Нормально. В месяц, как раз уложусь, — подумал я и набрал номер телефона Владимира Семёновича, он был сегодня в Переделкино, но постоянно мне звонили просил-умолял дать ему «что-нибудь почитать».
— Приезжай, Владимир Семёнович. Только не гони сильно, пожалуйста. Я тебя умоляю.
— Об чём разговор! — вскричал Высоцкий, сел в мерседес и понёсся из Переделкино к гостинице «Центрального дома Советской Армии».
Я продолжал следить за ним. Мало ли, что вдруг на дороге случится? Сейчас он в изменённом состоянии. В смысле, не в таком, как был раньше. Боли не докучают. Здоровья — полно. Энергия — так и прёт. Куражится стал на дороге. В шашечки играть. И сколько не говори ему, всё без толку. Боялся я за него. Опасался за его жизнь. Вот и контролировал иногда. И страшно было смотреть в его глаза, когда он управлял «Мерседесом». Спокойные глаза, сосредоточенные, с прищуром. А на спидометре — двести. Это мой другой «навигатор» сообщал. Научился вычислять, сравнивая со скоростями законопослушных автомобилистов.
Но я уже иногда думал, что коли суждена ему такая судьба — погибнуть в автоаварии, то хоть не от водки и наркотиков. Мало хороших людей разбилось на дороге насмерть? Много. Но не водить же мне Владимира Семёновича за ручку? Кто я такой, чтобы указывать ему, как жить и… как умереть?
Высоцкий сел читать сценарий в зале, попросив меня заварить кофе. Я заварил, принёс кофейник с чашками и сахарницей в зал и поставил на столик. Владимир Семёнович поднял на меня чуть испуганные глаза.
— Это же серьёзный роман! Детским кинематографом здесь и не пахнет. Не-е-е-т, брат Мишка. Будем снимать серьёзный фильм.
— Ну, да… Что-то я погорячился. Там и любовь-морковь настоящая. Постельные сцены…
— Постельные сцены⁈ — воодушевился Высоцкий. — Это я люблю. Не дошёл ещё до них.
Мне скучно было просто переписывать произведение. И, да простят меня, э-э-э… Короче, добавил своего, ага…
— Только вот, что я подумал, брат. Зарубят нашу картину. Скажут: «Ещё одни мушкетёры». Узнал я про нашего «Дартаньяна».
— Не зарубят. То — французские мушкетёры, а это — наши гардемарины. Альтернатива!
— Ладно. Извини. Почитаю. Складно пишешь.
— Ну, да, ну, да, — подумал я, притворяя дверь в зал и закрываясь в спальне, где сейчас у меня стояли усилители, электроорган и восьмиканальный пульт фирмы «Роланд», басовая и простая электрогитары «Ямаха» и две западногерманские кассетные деки «Dual C 939». На одной я слушал «свои» песни, а на другую через пульт писал инструментал. От «Весны» я сразу отказался. В первый же день.
Это хитрая Ирина помощью Зары укомплектовала меня аппаратурой, чтобы и я подключился к творческому процессу обработки «моих» песен. Кто усидит ровно, если стоит такая аппаратура.
Вот и сейчас я включил воспроизведение и взяв басовую гитару, стал «вспоминать» и наигрывать. «Память» памятью, а играл я всё-таки хреново.
[1] Межиров.