Когда я появился назавтра в читалке, Ольга, глядя мне в глаза, сказала:

— Лариса — хорошая девушка.

— Я понял, — сказал я.

— У тебя и правда в кабинете стояла японская машинка? — недоверчиво спросила Ольга.

— Правда.

— И она прострочила своё платье?

— Прострочила.

— И что дальше?

— А что дальше?

— Ну, что у вас было дальше?

Я улыбнулся.

— Оленька. Дальше я тренировал своих каратистов до девяти часов вечера, а она поехала домой.

Глаза Ольги округлились.

— И ты не отвёз её домой?

— Оля, у меня пятьдесят молодых берсерков были взведены, как боевая пружина. Разве я мог оставить их в таком состоянии? Знаешь, что такое «берсерк»?

— М-м-м… — Ольга нахмурила брови и смешно наморщила маленький носик. — Это что-то от викингов. Воины, да?

— Именно.

— М-м-м-да, — сказала Ольга. — Хреново тебе придётся, Шелест. За Лариской много парней сохнет. Только, отшивает она всех.

— А я тут причём? — сделал вид, что удивился её словам, я.

— Ой-ой-ой… Видела я, как ты на неё вчера глядел. Скажешь, не понравилась, что ли?

— Понравилась, — кивнул я. — Но так, э-э-э, согласие — есть продукт непротивления сторон…

— Ты не умничай, — возмутилась Ольга. — Сейчас, как и стукну! Не упусти девчонку. Она твоя половинка. Вы вчера пошли, а я думаю, ну, вот Лариска и нашла себе парня.

— Ой, да ладно тебе! — отмахнулся я. — Мы только познакомились, а она уже всё решила. Ещё не понятно, что она обо мне думает.

Ольга улыбнулась.

— Такой, как вчера, я её никогда не видела, а дружим мы два года. У меня немного друзей — студентов. Вот с Иркой Кругловой, с Ларискиной подружкой, мы не дружим, а с Ларисой да. А теперь вот и с тобой…

Ольга помолчала, глядя мне в лицо.

— Ведь ты мне друг?

— А как же. Друг, товарищ и брат.

Ольга рассмеялась.

— Брат у меня уже есть. Он в рейсе. Я тебя с ним ещё познакомлю. А Ларису смотри не упусти.

— Постараюсь, — сказал и улыбнулся я.

В этот день с Ларисой мы встретились в читальном зале и проболтали почти до шестнадцати часов. Хотя, она пришла попереводить «Москоу Ньюз». Английский и на её технологическом факультете, и на моём механическом «шел» до третьего курса включительно.

— Пошли, у меня переведёшь, — сказал я.

— Неудобно как-то, — сказала она. — Вдруг, что подумают…

— Брось, — сказал я. — Ты же понимаешь, что ерунда всё это. Мало ли кто, что думает. Главное, что думаем мы. И вообще… Пусть привыкают.

— Кто привыкает? К чему?

— Все. К тому, что мы взрослые люди, — сказал я.

— Это ты взрослый? — сказала она и хихикнула. — Я старше тебя и то не чувствую себя взрослой.

— Хм. Ты уверена, что меня старше?

— А как же? — округлила глаза Лариса.

— Возраст мужчины не в прожитых годах, а в прожитых жизнях.

— Не поняла, — нахмурилась Лариса.

— То есть, м-м-м, истинная зрелость человека определяется не количеством прожитых лет, а отношением к жизни, глубиной опыта, количеством пройденных испытаний, обретённых знаний и реализованных возможностей.

— Ты много реализовал возможностей? — спросила Солнце задумчиво.

— Не много, но уже кое-что в закромах есть. По крайней мере я точно знаю, чего хочу от жизни.

— Я тоже точно знаю, чего хочу от жизни, — сказала она и потупилась.

Я не стал спрашивать, чего она хочет от жизни, так как знал. Моё Солнце хочет прожить с одним мужем до конца своих дней. И я знал, что у неё это получится. Получилось в том моём прошлом-будущем. С трудом, но получилось. С большим трудом. У нас с ней получилось. А вот получится в этом? Вопрос.

В той жизни мы долго просто «дружили». По-настоящему дружили. Даже после того, как меж нами на новогоднем вечере проскочила божественная искра, мы долго приглядывались друг к другу. Лариса оказалось девушкой серьёзных правил.

Вот и сейчас я, хоть у нас и пошло всё немного не так, как прошлый раз, не предпринимал попыток ускорить события и встречаться чаще, чем раньше. У неё была своя жизнь, у меня своя. Лучшее — враг хорошего. Я же врач или не врач? А у врачей, какой главный принцип? Правильно — не навреди. И… Я знал, что Лариса ещё не была готова к любви. В этом плане я был точно гораздо старше её по возрасту. Причём, и в той жизни тоже. Для взросления ей ещё нужно было целых два года. Да-а-а… Вот такая она, моё Солнце.

Однако, Солнцем я называл Ларису только мысленно, а вслух — Лориком. Так было весело и легко. Ей понравилось, понравилось и Ольге. Но это потом. А сегодня было двадцать восьмое декабря и новогодний вечер.

Как обычно в джинсах, джинсовой рубашке и в югославских туфлях я сидел на теннисном столе в холле актового зала перед лестницей, по которой спускались и спускались студенты и студентки. Некоторые знали меня. Девушки приветливо махали ладошками, парни подходили и здоровались за руку. Рядом сидел Эдик Сушицкий и Гришка Мицура. Притянуло нас друг к другу, как и в той жизни. Рядом со столом толкался и всех шутливо задирал Сашка Баскаков. Он был так худ, что мог задираться до кого угодно. Обидеть его кто себе позволит? Сашка по поводу своей худобы и прыщёй на лице сильно комплексовал и поэтому вёл себя всегда преувеличенно раскованно и ажитационно[1].

Он чем-то, каким-то возгласом, отвлёк меня, и я пропустил момент появления Ларисы, а когда перевёл глаза на лестницу, наткнулся на её взгляд, и меня ударило током.

— Надо же, — подумал я. — А я думал, что этого не случится. Это — точно судьба.

Спрыгнув со стола, шагнул вперёд и руки сами протянулись к Солнцу. Наши ладони коснулись, и очередная молния проскочила между нами, спаяв наши сердца навеки.

— Странно, что мы после этого ещё будем два года сопротивляться воле небес, — подумал я и сказал. — Привет.

— Привет. Уже началось? — спросила она.

— Сейчас начнётся, — сказал я и введя Ларису в актовый зал, где в центре стояла огромная ёлка, отвёл к сцене, на которой топтались нервные музыканты.

— Стой здесь. Первая песня посвящается нашей встрече, — сказал я и полез на сцену.

— Ну, где ты ходишь? — плаксивым тоном простонал Говердовский. — Они нас сейчас всех порвут

— Всё-всё, Саша, начинаем.

Я взял гитару-синтезатор, настроенную на бас-секцию и подошёл к микрофону.

— Всем здрасти! — сказал я в микрофон.

— Привет-привет-привет! — закричали из зала.

— Тогда, и вам привет! — сказал я, начал гитарный проигрыш и, переключивши гитару на бас, запел:

— Привет, сегодня снег и скверно[2]

А мы не виделись, наверно, сто лет

Тебе в трамвай, скажи на милость

А ты совсем не изменилась, нет-нет

Привет, а жить ты будешь долго

Я вспоминал тебя вот только в обед

Прости, конечно же, нелепо

Кричать тебе на весь троллейбус «привет».

Привет, туманно было летом

А, впрочем, стоит ли об этом? Ведь нет

Тогда о чем? О снах, о книгах?

И черт меня попутал крикнуть «привет»

Как жизнь? Не то, чтоб очень гладко

Но, в общем, знаешь, все в порядке, без бед

Дела отлично, как обычно

А с личным? Ну, вот только с личным… привет

Привет, а снег все не проходит

А я с утра не по погоде одет

Должно быть я уже простужен

Да бог с ним, слушай, мне твой нужен совет

В конце концов, мне дела нету

Решишь ли ты, что я с приветом иль нет

Но, может, черт возьми, нам снова…

Выходишь здесь? Ну, будь здорова… привет!

Привет…

Я чуть-чуть подправил песню, изменив дождь на снег, а метро на трамвай, но концовку изменить у меня не получилось.

Зал принял первую нашу песню залихватским свистом и аплодисментами.

— Ну, что… Поприветствовали друг друга, а теперь будем зажигать⁈

— Будем! — загудел народ. — Зажигайте!

— Но не ёлочку! Огоньки на ёлке дед Мороз со Снегурочкой зажгут, а мы с вами сейчас станцуем танец который танцевали наши папы и мамы.

Народ недовольно загудел.

— Рок давайте! Юрай Хип! Солнечный остров!

— Танцуем, — перебил я всех с помощью микрофона и продолжил в рифму и под ломаный ритм:

— Субботний вечер. И вот опять[3]

Я собираюсь пойти потанцевать.

Я надеваю штиблеты и галстук — шнурок,

Я запираю свою дверь на висячий замок.

На улице стоит ужасная жара,

Но я буду танцевать буги-вуги до утра.

Я люблю буги-вуги.

Я люблю буги-вуги.

Я люблю буги-вуги.

Я люблю буги-вуги.

Я люблю буги-вуги,

Я танцую буги-вуги каждый день.

Но что-то не так!

Ты просто одинок! Так вот

И тут я совершаю телефонный звонок.

Я набираю твой номер, я говорю тебе: — Привет,

Мы не виделись, наверно, сто тысяч лет.

И если тебе нечем вечер занять,

То почему бы нам с тобой не пойти потанцевать?

Ты любишь буги-вуги.

Ты любишь буги-вуги.

Ты любишь буги-вуги.

Ты любишь буги-вуги.

Ты любишь буги-вуги,

Ты танцуешь буги-вуги каждый день.

В дискотеке темно, вертят огни,

Танцуем мы, и танцуют они.

И если ты устала, то присядь, но ненадолго —

В сиденьи на скамейке, право, нету толка!

Визг и хохот сопровождали наш «типа рок-н-рол».

— Однако, вспомним наше жаркое Владивостокское лето! — крикнул я.

Снова кто-то рассмеялся, а я завёл свой «синкопированный бас».

— Был обычный наш туманный вечер[4],

Я пошёл бродить в дурном настроении,

Только вижу, вдруг, идёт мне навстречу

То ли девочка, а то ли видение.

И как будто мы знакомы с ней даже,

Помню, чей-то был тогда день рождения.

И, по-моему, зовут её Маша,

То ли девочку, а то ли видение.

Она прошла как каравелла по зелёным волнам,

Прохладным ливнем после жаркого дня.

Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она,

Чтоб посмотреть, не оглянулся ли я.

Она прошла как каравелла по волнам,

Прохладным ливнем после жаркого дня.

Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она,

Чтоб посмотреть, не оглянулся ли я.

Закончив песню и, не обращая внимания на реакцию публики, я метнулся со сцены, оставив гитару возле своего усилителя.

— А теперь солнечный остров, — объявил Говердовский.

— У-у-у, — загудел довольный зал.

— Привет, — сказал я, материализуясь, из сумрака возле Ларисы. Она продолжала искать меня глазами на сцене и от неожиданности вздрогнула.

— Привет-привет и утром два привета, — сказала она и вдруг ойкнула, вспомнив, что поговорка имеет пошловатый подтекст. — Извини. Так у нас девчонки шутят. А тут ты, со своими приветами.

— Пошли танцевать? — спросил я. — Сейчас сразу два медляка будет. «Остров» и «Капитан». А потом я ещё раз залезу на сцену и быстренько сыграю что-нибудь быстренькое. Ты же не убежишь?

Лариса, ведомая мной в медленном танце, отрицательно покрутила головой.

— Я не люблю быстрые танцы. Но у тебя они какие-то весёлые. В том году ребята в основном что-то иностранное и тяжёлое играли. А вы… Молодец Саша. М-м-м… И ты молодец. У тебя хорошо получается. И… Ты так легко на сцене держишься. Я бы так не смогла.

— Смогла бы, если бы захотела.

Лариса заглянула мне в глаза.

— А ты, вот так, захотел и вышел на сцену? Так просто? — спросила она. — Многие мальчишки хотели бы играть в нашем ансамбле. А почему ты? Ты лучше всех?

— Говердовский сказал, что у них нет нормального бас-гитариста. Попросил меня. Услышал, как я у Ольги в курилке…

Музыканты доиграли «Остров» и сразу пошёл гитарный перебор «Капитана».

— Раз у тебя такая гитара, значит ты хорошо играешь, — логичнопредположила Лариса. Хотя… Когда я захотела пианино, папа сразу купил. А я его так и не освоила. Но музыкальную школу окончила. Знаешь, по какому инструменту? Спорим, не угадаешь?

Я знал и угадал бы, поэтому сказал:

— Спорим, угадаю.

— Да? — и столько сомнения было в её голосе, что я мысленно усмехнулся.

— Думаю, тебе бы подошла, только ты не обижайся, балалайка. Или, на худой конец, домра.

— Почему это «на худой конец»? — возмутилась Лариса.

— С балалайкой ты выглядела бы колоритнее.

— Ты, шутишь? — нахмурилась Лариса. — Издеваешься?

— Я тебя обидел? Извини, — я дёрнул плечами. Просто, с аккордеоном или за пианино я тебя не представляю. Со скрипкой? М-м-м… Вряд ли. Ты какая-то добрая. Русская-народная. Или с индийской кифарой… У тебя фигура индийской красавицы.

Лариса закусила губу. И немного помолчала. Я почувствовал у неё приток крови к голове. От её щёк, находившихся совсем рядом от моих губ, пыхнуло пламенем.

— Похоже, что ты говоришь серьёзно, — буркнула она.

— Конечно, серьёзно. Ты спросила, я ответил. Чем тут шутить? Извини, если не угадал. Готов исполнить любое желание.

— За любое желание спасибо. Но ты угадал. Я хотела научиться играть на балалайке, как бабушка, но меня отговорили, предложив домру.

— Хм. Даже странно, что я угадал. Но ты и правда подходишь для домры. А, кстати, ты знаешь, что в семнадцатом веке домры, как и балалайки, запрещали на Руси и даже жгли. И они, практически исчезли. Современный облик домра обрела в конце девятнадцатого века после реконструкции, которую провёл музыкант и просветитель Василий Васильевич Андреев. Вместе с мастером Семёном Налимовым он создал семейство оркестровых домр, ставших основой Великорусского оркестра.

— Откуда ты знаешь?

— У нас «Большая советская энциклопедия», э-э-э, была. Жаль, что продали… Её интересно было листать. Том придёт на какую-нибудь букву и листаешь, читаешь… А музыка меня всегда интересовала.

— Ты хорошо поёшь, — сказала Лариса. — На тебя так девчонки смотрели…

— Как? — усмехнулся я.

— Влюблённо, — с хмыком, ответила Лариса. — У меня папка на всех инструментах играл: баяне, гитаре, гармошке, балалайке. Девки за ним табунами ходили. На маме женился кобелировал так, что… Ушла от него мама. Гармонист хоть и завидный жених, да муж некудышный.

Я даже обиделся от намёка, но вида не подал.

— Гармонист, гармонисту рознь. Для меня музыка не главное, а хобби. Развлечение. Даже нет, не развлечение, а инструмент, позволяющий выплеснуть эмоции и потребность в творчестве. Что-нибудь знаешь про чакры?

— Что это?

— Это энергетические центры в человеке. Про индийских йогов слышала?

— Фильм такой показывали по телевизору. «Индийские йоги, кто они», назывался. Ужас, что они творили. Ты такой?

— Нет. Я не йог. И не владею тем, что могут они. Просто эти центры отвечают каждый за своё. Например, если у человека переполняется энергией горловой центр, ему хочется петь, кричать, особенно если он подкреплён центром чувств, который расположен ниже. Почему люди поют, чаще, — от радости или от горя, то есть от переполнивших их чувств, которые скапливаются в груди. Грудной центр переполняется и человек страдает так, что может заболеть. Но если энергию из грудного центра поднять горловой, то есть просто запеть, когда грустно, то на сердце станет легче.

Я замолчал. Молчала и Лариса.

— Нафига я ей про какие-то чакры? Надо ей? — подумал я.

— Извини. Что-то я затеял этот разговор. Просто, я хотел объяснить, что я играю не для кого-то, а для себя.

— А музыканты играют разве не для себя? — удивлённым тоном спросила Лариса.

— М-м-м… Музыканты играют для того, чтобы понравиться публике. Они жаждут оваций и славы. Купаться в славе, есть такой, м-м-м, такое понятие.

— А ты не купаешься? — со следами иронии в голосе спросила Лариса.

— Не-а, — покрутил я головой. — Мне оно не надо.

— А Ольга говорит, что ты в кинокартине будешь сниматься. Зачем, еслитебе не нужна слава?

— Хм. Хороший вопрос. Наверное, потому, что хочу, чтобы фильм понравился зрителям. Ведь, это я написал к нему сценарий.

Лариса даже перестала двигаться.

— Это не про гардемаринов, а про пиратов мы говорим?

— Ага, — кивнул я головой и продолжил её вести.

— Так у тебя два сценария и по обоим будут снимать кинокартины?

— Да.

— Да-а-а… Тогда тебя поклонницы разорвут на сувениры. Неплохой получился роман, кстати. Даже и не подумаешь, что в простом парне, в голове у него, скрываются такие мысли и глубочайшие познания истории.

— Да, какие там познания? Это же всё выдумка! — воскликнул я.

Тут песня «про капитана» закончилась, и Говердовсский прокричал в микрофон.

— А сейчас следующая песня. Но, где наш бас-гитарист? Он где-то предлагает руку и сердце своей любимой девушке. Где он? Он нам нужен. Поднимите мне веки! Не вижу!

— Вот он! Вот он! — закричали, рядом танцующие девчонки, тыкая в меня пальцами.

— Я быстренько отыграю три быстрые песни, и назад, — сказал я. — Подождёшь?

— А что это он сказал про руку и сердце? Чьи рука и сердце и кому ты собрался их предлагать?

— Я тебе всё объясню, — сказал я, подходя к сцене. — Подождёшь меня тут?

— А если нет? — спросила она, хмурясь.

— Тогда пошло всё в баню! — нахмурился и я.

Лариса подумала-подумала и решила.

— Нет, так нельзя. Если зовут, надо идти. Не нужен бы был, не звали бы. Я Сашу знаю. Иди. Я подожду. Объяснений.

И я пошёл. И отыграл. И спел. Спел «Бабу на морозе», «Поворот», «Скачки». Когда я сошёл со сцены, Лариса сказала:

— Ты же на машине? Отвези меня домой. Что-то надоело всё. И…

Она посмотрела мне в глаза. Они у неё были тёмные.

— И не говори ни чего. Не надо объяснений.

И понял я, дал маху я. Доха не греет совершенно…

[1] Ажитация — приведение в движение — двигательное беспокойство, нередко протекающее с сильным эмоциональным возбуждением.

[2] https://vkvideo.ru/video-170796154_456241002

[3] https://rutube.ru/video/6345a4aa4436514af09626a47ad5bf1a/?r=plwd

[4] https://rutube.ru/video/37037269863593eb4b3158e2faf9dadf/?r=plwd