Но Тиэко не была девушкой моей мечты, как сказал бы поэт. Она вызвала во мне восхищение и непонятный трепет, словно бы мы с ней когда-то встречались, и даже были очень близки. Это было странное ощущение. Но… Мы расстались, и я о ней тут же забыл.
Я постоянно думал о том, как я встречусь с той единственной и неповторимой, и что буду делать для того, чтобы не оттолкнуть её от себя, а наоборот, притянуть. Ведь повторить события не получится. Я и вёл сейчас себя по-другому, и выглядел иначе, и аура вокруг меня была другая, и крутилось рядом много как ребят, так и девчат.
Вернувшись во Владивосток, я подал документы в Дальрыбвтуз и легко сдал четыре экзамена: написал сочинение по русскому языку, выполнил контрольную работу по математике, сдал два экзамена устно — математику и физику.
От поездки на картошку я «отмазался», оставшись отрабатывать повинность в институте на кафедре физкультуры. Большого ремонта в этом году не было, но «косметический» требовался. Тем более, что я «подписался» обновить картинки, изображавшие олимпийский девиз: «Быстрее, выше, сильнее!».
Увидев, что я облагораживаю пространство, мне в помощники напросились несколько моих «учеников», не являющихся студентами. Это были, в основном, взрослые дядьки от тридцати и старше. Дело в том, что на время ремонта, то есть — моей трудовой повинности, тренировки прекратились, да и краской сильно воняло, вот они и предложили ускорить процесс. Я согласился и уже в сентябре мы тренироваться продолжили.
Студенты, и вновь поступившие, и приехавшие с практики, начинали учёбу только в октябре. Вот и моя группа МА-22 собралась только в начале семестра. Однако уже в конце сентября в секцию записались те ребята, которых я знал по той жизни. С некоторыми мы потом долго дружили и после института. Сейчас я их знал, они меня нет. Поэтому я на них просто смотрел, а они смотрели на меня. Принюхивались, приглядывались. И удивились, когда я оказался на первой лекции по химии.
— Так ты студент, что ли? — спросил меня Эдик Сушицкий несколько разочарованно.
Он, и ещё пара человек, были в группе самыми старшими, поступившими в институт после армии.
— Как видишь, — ответил я. — Судя по твоему тону, это тебя расстроило?
— Да, нет, — смутился он. — А как ты будешь совмещать учёбу и тренировки?
— Как и в школе, — пожал я плечами. — Прошли пары, пошёл в спортзал. Я ещё и на полставки в качестве тренера по волейболу на кафедре физкультуры подрабатываю. Какие вопросы? Вы ведь тоже подрабатывать будете. На жизнь зарабатывать. На одну стипендию не проживёшь.
— Это — да, — сказал Эдик, почесал затылок и улыбнулся. — Хорошо, что ты у нас учишься. А что на картошку не ездил?
— Здесь на кафедре отбывал, — пояснил я.
Постепенно вокруг нас собрались ещё ребята — «каратисты». На секции я, как и полагается тренеру, дистанцировался от учеников. Ибо… Тренировка подразумевает концентрацию внимания и трепет перед сэнсэем. Здесь же они подходили ко мне и пожимали руку. Улыбались. Улыбался и я. Но сдержано. Ибо… Сейчас я был другим и цели у меня были другие, нежели тогда.
Тогда я ни о чём не думал, кроме музыки, шмуток, спорте, девчонок. Об учёбе я не думал совсем. Сейчас я тоже об учёбе не думал. Что о ней думать? Но распи*дяем я не мог быть в принципе. Слишком много было поставлено мной на мой имидж. Да, и под пристальный взор средств массовой информации я уже попал. А поэтому должен был соблюдать правила приличия и создавать положительный образ примерного студента.
Но мне соблюдать установленные мной самим правила было просто. На лекциях я писал лекции и делал вид, что внимательно слушал. Мы как-то сразу сели вместе с Сушицким и другими стариками на первый ряд поточной аудитории и так и продолжали сидеть рядом.
Почему делал вид? Потому, что на самом деле я не столько слушал, сколько мысленно анализировал другие источники на эту тему. Вставляя в текст лекции ссылки на другие источники.
Почерк у меня выработался очень ровный. Он и раньше не был неряшливым, а стал — буковка к буковке, и писал я очень быстро. Специально тренировался раньше, а сейчас усовершенствовал. Я всегда и во всём в своей прошлой жизни видел способ тренировки. Либо духа, либо тела, либо разума. Это любую работу превращало не в скучный процесс, а в интересное занятие, и даже развлечение.
Я строчил, как из пулемёта и естественно, так как сидели мы на первом ряду, обратил на себя внимание преподавателей. Тем более, что некоторые из них ходили ко мне заниматься во вторую группу.
Первым из преподавателей-лекторов меня остановил на выходе из аудитории физик.
— Э-э-э, Михаил, а не покажите, что вы пишите на моих лекциях? У меня складывается такое ощущение, что вы пишите такой-то научный трактат или художественное произведение. У вас такое творческое и задумчивое выражение лица.
Физика — такой предмет, в который ничего нового вставить было невозможно, но я умудрялся, вставлять. Физику, как таковую, мы должны были проходить два семестра. Но потом шли курсы теоретической механики, теплотехники, электротехнике. Именно поэтому я и был задумчив, потому что примерял то, что нам читал лектор к другим предметам. О чём у меня и были ссылки. Причём сам физик натолкнул меня на такой подход, так как именно он говорил о том, где нам может пригодиться физика.
— У вас отличный почерк и правильный подход к учебному процессу, — похвалил меня физик и вернул тетрадь.
Потом мои лекции проверяли все преподаватели по очереди: химичка, преподаватель по начертательной геометрии, математик. Сушицкий даже «прикололся». Он видел, как я пишу лекции, сам сначала офигевал от моей скорописи и побочных знаний, но потом только похихикивал, наблюдая за моим творчеством.
— Они у тебя подглядывают, что ли? — спросил он как-то.
— Наверное, — пожал плечами я и сумничал. — Всё проходит. Пройдёт и это.
Эдик удивлённо вскинул брови.
Он был русоволос со следами рыжины и брови у него тоже были такого же цвета. Лицом, вернее — массивной нижней челюстью, он походил на скандинава-викинга. И такой же как был спокойный. В нём чувствовалась внутренняя сила, но и телом он был крепко сложен, хотя высоким ростом не отличался. Разговаривая он слегка грассировал, но картавость не портила его речь. Хотя, он и не был особым говоруном. Эдик, я знал и по той жизни, был и будет надёжным другом и товарищем.
Я знал про его проблемы с растяжкой и зажатостью мышц, а поэтому помогал ему расслабляться и снимать мышечные зажимы. Не только ему. Поэтому мы много медитировали под мой голос. В начале тренировки и в конце. Я снимал им болевые ощущения, и ученики привыкали сидеть в дзадзэн. А это, хм, то ещё испытание.
— Я прикоснусь к вашей голове, и любая боль покинет ваше тело, — предупреждал я, и ученики считали исчезновение боли гипнозом.
И это меня устраивало, потому что гипноз — штука для народа сейчас более понятная, чем целительство. В газетах и журналах часто писали про медицинский гипноз. Да и ездили гипнотизёры по стране с выступлениями, где на сцене заставляли зрителей выполнять свои команды. К нам во Владивосток часто приезжали. Я два раза ходил, смотрел. С детства этой «хренью» интересовался. Класса с пятого. Этим и объяснял ученикам свои способности.
Кстати, Рёкити Минобэ, которому я сначала умышленно устроил печёночный спазм и он сморщился от боли, я тоже рассказал свою историю про гипноз и предложил ему снять боль. Он сначала, не поверил мне, сказав, что гипнозу не поддаётся. Я щёлкнул пальцами правой руки у него перед носом, он вздрогнул, я прикоснулся левым пальцем его правого подреберья, и у Рёкити округлились глаза. Боль моментально прошла. Хотя «синяя хрень» в нём сидеть осталась.
Потом рассказал ему про школьного учителя, который познакомил меня с шиатсу — точечным массажем, и предложил пройти диагностику. Рёкити нехотя, скорее всего из-за банального любопытства, согласился посмотреть, что за шиатсу знает какой-то большеглазый годзин семнадцати лет отроду. Он даже согласился раздеться по пояс и, сидя на табурете, повернуться ко мне спиной. В комнате Тиэко, из которой вышли все, кроме Тиэко.
Я демонстративно потыкал в точки меридиана мочевого пузыря, расположенные на спине. Потом стянув с японца носок, ткнул пальцем в точку номер два меридиана печени. Она находится между большим и указательными пальцами ступни. Рёкити Минобэ взвыл от боли.
— Это диагностическая точка меридиана печени, — сказал я. — Болевые ощущения при воздействии на неё, указывают на хроническое заболевание этого органа.
После этих слов, когда рот Рёкити приоткрылся. Ткнул пальцем в нижнюю челюсть. Рёкити снова дёрнулся.
— Ну, вот, это четырнадцатая точка меридиана. Её болезненность указывает на системный характер патологии печени. Патологии, Минобэ сан. Вам нужно срочно заняться своим организмом. Но я могу прямо сейчас воздействовать на лечебные точки меридианов легких, куда из меридиана печени поступает энергия, и на меридиан желчного пузыря, откуда поступает энергия в меридиан печени. Это не займёт много времени. И хуже, точно, по крайней мере, не будет. Согласны.
— Дедушка, дедушка, соглашайся, — вскричала Тиэко.
— Конечно соглашусь, — проворчал Рёкити Минобэ. — Я сам немного знаю шиатсу. И этот мальчишка всё говорит правильно. Только, как ты мог изучить шиатсу?
— Мой учитель сказал, что во мне сидит дух предков. Но просил никому об этом не говорить. Это был странный учитель. Он замещал нашего учителя по географии и пробыл с нами не долго. Но он жил рядом и я к нему часто заглядывал, пока он не уехал.
Так на самом деле и было. Именно на уроке этого морского офицера, временно замещавшего географичку, я впервые узнал про волшебные меридианы. Мы много чего тогда от него узнали, даже как читать линии на руке или как «говорят» глухонемые. Но шиатсу я изучал в большей мере самостоятельно методом «научного тыка».
Я сходил за своей сумкой и достал из неё маленькие разноцветные тряпичные мешочки, сшитые мной из обрезков ткани, в которых находились «светильники». Они представляли собой маленькие керамические рюмочки. Свечи из них я убрал, как ненужный атрибут. Достал и другие мешочки с оберегами. Разложил мешочки вокруг табурета.
— Странно, подумал я, — что такая мебель, как табурет, вообще есть у японцев.
Правда, у японской табуретки сиденье было вогнуто посередине и она была, как наша скамейка, то есть стояла на двух вертикальных досках, только высокая.
— Что это у тебя? — удивлённо спросила Тиэко.
— Мой дед был шаман, — сказал я, обозначив это слово как «китоси», то есть — целитель.
— Китоси? — сказал Рёкити и продолжил со вздохом. — Когда-то в Японии было много китоси. Они работали вместе с военными советниками гунси, чтобы определять «благоприятные дни» для сражений и походов. К ним обращались за защитными обрядами и исцелением, когда традиционная медицина не помогала. Сейчас у нас почти нет китоси.
— Не только у вас, Минобэ сан. Традиционная медицина вывела всех наших и ваших китоси.
— Что там у тебя в мешочках? — спросила Тиэко.
— Это секрет, — сказал я и улыбнулся.
Лечебные процедуры не заняли много времени. Кроме поражённой мной печени, я, с помощью точек пособников, воздействовал на другие меридианы. Этого пока было достаточно.
— Обратитесь пожалуйста к врачам-специалистам, Минобэ сан, — посоветовал я. — У вас ещё много разных болячек. Но вы не лечитесь здесь, если можно потерпеть. Приезжайте ко мне. Я вас подлечу.
Рёкити Минобэ посмотрел на меня и встав с табурета поклонился.
— Спасибо, китоси, — сказал он. — Но во Владивосток меня не пустят.
— В порт Находка пустят. Там нет наших военных кораблей и туда ходят иностранные суда. Там даже есть японское консульство. От Владивостока до Находки всего двести километров. Я обязательно приеду.
— Спасибо, Миса сан, — поблагодарил Рёкити Минобэ и снова поклонился. — Я рад нашему знакомству.
— И я очень рад нашему знакомству, — сказал я.
Тиэко вдруг захлопала в ладоши и запрыгала вокруг нас.
— Находка-Находка! Мы поедем в Находку!
— Вы знаете, что у города Находка есть два официальных города-побратима в Японии: Майдзуру и Отару? И то, что в Находку время от времени на теплоходах приплывают представители этих городов?
Рёкити Минобэ покрутил головой. Он надевал в это время рубашку и получилось забавно, как-то по домашнему.
— Так, что можно приехать вместе с их делегацией.
Тиэко заскандировала:
— Майдзуру, Отару! Майдзуру, Отару!
— Аригато, дзэнсэи но киоку га ару хито,[1] — сказал Минобэ сан и поклонился. — Мы обязательно приедем.
Из Японии пришлось лететь в Москву в спорткомитет, принимать поздравления, давать интервью, встречаться с Московскими каратистами. Организовывать и проводить экспресс-семинар. Человек на семьдесят. Рассказал, показал, продемонстрировал свои возможности по разбиванию кирпичей и получил одобрение на принятие приглашения на чемпионат Японии, присланное лично Масутацу Оямой. Прямо вслед за мной и прилетело приглашение. Обсудили его и на семинаре и в спорткомитете. Обсудили правила Киокушин-каратэдо, оценили мои возможности, необходимые изменения в тренировочном процессе.
Вручили мне призовые. Аж целых триста рублей. Пообещали, если выиграю Японский чемпионат. Дать квартиру в Москве. Сказал, что у меня дом в Переделкино. В спорткомитете удивились. Тогда пообещали машину. Сказал, что одна уже есть? Зачем мне вторая? Всё-таки остановились на квартире, но во Владивостоке.
— Двухкомнатную, — уточнил я.
— Хрен тебе, — сказали мне. — Однокомнатной обойдёшься.
— Да, и бога ради, — подумал я. — Обменяю дом в Чоботово на что-нибудь во Владивостоке.
[1] Спасибо, человек, у которого есть память о прошлых жизнях