— Ты совсем вернулся? — продолжая тихо шмыгать носом и вытирать его платком, спросила меня мама уже в пятый раз.

— Слушай, Надежда, ну, сколько можно? — собрав брови на переносице, спросил отец. — Ты что мокроту разводишь? И так в квартире сыро от тумана. Приехал и приехал! Правильно сделал. Мы бы туда не поехали всё равно. Тут и твои родители, и мои родичи. Вместе мы как-то выживем, а там? И что, что там дом с участком? Здесь тоже можно дачу взять. Но кто на ней работать будет?

— Не нужна нам дача. Мне и маминого огорода хватает, — сказала мама. — Весной посади картошку, осенью убери. Сейчас ещё Миша с Ириной выросли. Раньше, хоть ездили в Губерово, помогали. А как мама сейчас одна будет справляться? Дед-то продолжает пить!

Последние слова она обратила мне и даже с некоторым упрёком.

— Фирма алкоголизм не лечит, — сказал я улыбаясь. — Се болезнь нервическая и нам не доступная. Всё в руках господа.

Мама фыркнула и улыбнулась.

— И где такого нахватался?

— Да отец Фёдор по старославянски чешет, аки сам Филарет.

Был вечер. Прилетел вечерним рейсом. Я сидел на своей «Ладоге» и трогал её рельефную поверхность покрытия ладонью. На ткани имелся какой-то сложный витиеватый рисунок, выполненный разноцветными нитками в жёлто-оранжево-коричневых тонах. Очень хорошо подходившему к нашему ярко-жёлтому полу и паласу, тоже желто-оранжево-осеннего цвета.

Рассказывая о том, как жил в Москве и как ездил на Бикин и почему скоропостижно удрал из отчего дома, я расхаживал по комнате и рассматривал комнату-зал, свою аппаратуру, новую хрустальную люстру, которую, я знал из прошлой жизни, мама купила на накопленные деньги по очень большой цене. А отцу сказала, что на премию и задёшево. Она потихоньку подкапливала денежки после того, как отец в запале ссоры сказал, что если она не уживётся с его роднёй, то он её оставит. Родня, де, ему дороже. Потом-то он извинялся и убеждал, что никогда нас не бросит, но мама была умная женщина и деньги на всякий случай копила. А они так и прожили вместе, пока смерть отца не разлучила их.

— Что, тесновато дома? — спросил, хмыкнув, отец, правильно растолковав мои взгляды. — Ну… Чем богаты…

— Нормально, пап. Мне-то что? Поспал, на учёбу, в спортзал и снова поспал.

— А как же твой московский медицинский? — спросила мама.

— В Дальрыбвтуз пойду поступать на машины и аппараты, — сказал я торжественным тоном.

— Да, что ты⁈ — воскликнула мама и всплеснула руками. — Вот молодец! Зачем тебе эта медицина? Ты и так… Мастак людей лечить.

Они оба сидели в креслах, с тканевым покрытием примерно тоже такого же цвета, как и Ладога. Я когда рассказывал, ходил по комнате перед ними, теперь сидел на диване. Напротив меня молча моргал какими-то картинками чёрно-белый телевизор, стоявший на тонких кругло-конических ножках у балконной двери. Что-то про совхозы-колхозы показывали. Битва за будущий урожай начиналась с подготовки закромов Родины, то-бишь — хранилищ. По выражению лиц рапортующих мужчин в костюмах и галстуках, в сельском хозяйстве всё было в ажуре. Нам только давай, говорили воодушевлённые лица. Хе-хе… Ну-ну…

— С таким аттестатом поступишь, — сказала мама.

Она снова взяла лист аттестата и посмотрела на отметки.

— Надо же. Никогда бы не подумала, — сказала она и снова всхлипнула.

— Ну, вот опять, — воскликнул папа и, всплеснув руками и поднявшись с кресла, шагнул к телевизору и, повернув рукоятку, включил звук.

— … тысяч тонн, — сказал диктор, наконец-то оторвавшись от бумажки.

— Переходим к новостям спорта, — сказала дикторша.

— Тебе интересно? — спросил отец.

Я пожал плечами.

— Пойду лучше американцев послушаю.

— В середине июня ожидается приезд в столицу СССР город Москва боксёра Мохамеда Али, известного своими антивоенными публичными выступлениями. Всемиро-известный боксёр посетит Московский институт физкультуры, проведёт дружеские встречи с советскими боксёрами. Намечена встреча с генеральным секретарём ЦК КПСС СССР Леонидом Ильичом Брежневым. Мохамед Али…

Я щёлкнул кнопкой выключения телевизора.

— Ну, вот. Был бы в Москве, встретился бы с этим знаменитым боксёром.

— Да-а-а, — подумал я. — Интересно было бы с ним встретиться, но, умерла, так умерла. Когда он ещё приедет, а у меня здесь дел по горло.

Прозвучала знакомая музыка, предвещавшая радиопередачу, и сквозь помехи раздался гнусаво-бодрый голос американского диктора.

— Здравствуйте. Это Голос Америки из Вашингтона. В июне состоится встреча Александра Солженицына в Гарварде. Источники сообщают, что выступление известного советского диссидента произведёт серьёзный резонанс в мировом сообществе. Следите за эфиром.

— Вот сука, — сказал я.

— Ты про Солженицына?

— Ну, а про кого? Надо же как совпало и фамилия, и нутро…

— Хм. Никогда не думала об этом. А ты читал, разве?

— Читал. Ирина Юрьевна давала.

Не соврал. Просил её раздобыть что-нибудь, и она приносила. Потом обсуждали.

— Из-за судебных процессов над советскими диссидентами в Соединённых Штатах Америки развернулась активная дискуссия, которая переросла в яркие критические заявления. Специалисты-аналитики высказывают о них своё мнение. Слушайте анализ в завтрашней передачи в это же время.

— Ты бы потише сделал, — крикнула мама. — Соседям слышно. Валентина мне говорила.

Звук убавился.

— Между Вьетнамом и Камбоджей нарастает напряжённость.

— Ещё, пожалуйста, тише, Вася, — попросила мама.

Звук радиоприёмника почти пропал, но сквозь шум помех, что-то гундел про ограничения стратегических вооружений.

— И как тебе Солженицын?

— Да, дребедень полная, — скривился я.

— Почему? — удивилась мама, вскинув зауженные рейсфедером брови.

— Во-первых, он совсем не писатель, а во-вторых, врёт, как сивый мерин. Я же говорю, соответствует фамилии полностью.

— В чём? — требовательно спросила мама. — Нельзя так. Сказал «а», говори «бэ».

Я поковырялся в памяти.

— Он сильно преувеличил численость репрессированных в Сталипнских чистках. К осуждённым по политическим статьям приплюсовал и осужденных по уголовным и экономическим преступлениям. Цифра в шестьдесят миллионов жертв ГУЛАГа, сильно завышена по сравнению с официальными архивными данными. И вообще, он слишком вольно относится к цифрам репрессированных. По его словам в тридцатых годах уничтожена четверть Ленинграда, а там, между прочим, проживало два с половиной миллиона человек. Четверть — это больше шестиста тысяч. И так любые цифры.

Я посмотрел на маму.

— Всё? — спросила она.

Я вздохнул.

— Он оправдывает Власовцев, называя их борцами с тиранией, оправдывает предательство Родины и преуменьшает подвиг советского народа в победе над фашизмом. Мало?

— Ну-у-у… Его можно понять. Его репрессировали.

— Знаешь, за что?

— За что?

—. Его арестовали в феврале сорок пятого года на фронте, обвинив в антисоветской пропаганде и попытке создать нелегальную организацию. Он переписывался со школьным другом Николаем Виткевичем. Тот тоже был в это время на фронте. В письмах они использовали резкие и критические высказывания в адрес Иосифа Сталина, называя его «паханом» и обвиняя в искажении идей ленинизма. Были оба арестованы и получила лагерные сроки по обвинению в создании антисоветской организации. Позже, кстати, Виткевич заявлял, что на следствии Солженицын дал на него и других знакомых избыточные показания, что отразилось на их судьбе. Но, знаешь, что меня больше всего изумляет в этой истории?

— Что?

— В сорок пятом году, мам! На фронте! Они точно знали, что их посадят. Цензура! Они знали про цензуру. Они не хотели погибнуть в конце войны. Что там десять лет лагерей по сравнению со смертью? И они ведь оба выжили. Несмотря на жуткие условия, о которых пишет Солженицын.

— И оба доживут до развала СССР, — мог добавить я, но не добавил.

— Как-то так, — пожал я плечами.

Мама молчала, призадумавшись. А я подумал, что она вспомнила своего отца-моего деда, тоже «присевшего» на пару лет за чужую растрату и реабилитированному по вновь открывшимся обстоятельствам. Нашли настоящего расхитителя, хм, социалистической собственности. Пил дед тогда сильно… Как и сейчас, да… А работал бухгалтером в совхозе. Кто-то ключи от сейфа у дела и позаимствовал. А потом и деньги схитил. Вот так вот бывает. Водка — козёл!

— Надо самой почитать. А ты откуда взял другие цифры? Ирина Юрьевна дала?

— Ага, — кивнул я головой.

— М-м-м… дело в том, что официальные цифры репрессированных не публиковали. Где бы их взял писатель. Хоть Солженицын, хоть другой кто? И как писатель он имеет право на гиперболы.

— И оправдывать власовцев и предателей? — хмыкнул я.

— Война — страшная штука, — сказал, появившийся в дверях отец. — А человек слаб.

— Это понятно, — сказал я несколько более пренебрежительным тоном чуть хотел.

Брови у отца шевельнулись

— Извини, пап. Хотел сказать, что не это имел ввиду.

— А что? — расслабился, напрягшийся от хамства сына, отец.

— Солженицын — враг государства и не скрывает этого. И реальный враг народа. Ведь он порочит, умоляет его подвиг. Ты сказал, что война — страшная вещь. Тогда тем более надо возвышать тех, кто, не смотря ни на что, выстоял. Он не любит русских.

Отец с мамой переглянулись.

— Ты только не говори так больше никому, — сказал папа.

— Русские у нас, папа, это те, кто живут в России. Это и узбеки, и грузины. Они живут по-русски, говорят по-русски, думают по-русски, значит они русские.

— Русские грузины? — усмехнувшись, спросил папа. — Оригинальная трактовка советского человека.

— Не было бы русских и СССР бы не было, — сказал я, пожав плечами.

Для меня это было очевидно. Для родителей — нет. Поэтому они лишь улыбнулись. Было ещё не поздно, тем более, что июньская ночь ещё не началась. Я поужинал и вышел во двор, надеясь, что кого-то там встречу. Встретил, чо.

— Привет, Шелест, — поздоровался Валерка Гребенников.

— Привет, Гребенников, — поздоровался я.

Валерка удивлённо поднял одну бровь, а другую опустил, раздумывая над моими словами. По фамилии я его обычно не называл. Либо по имени, либо по прозвищу.

— Где был? Тебя тут искали.

— В Париж по делу срочно вызывали, — серьёзным тоном сказал я. — Ещё раз позаботишься о моей судьбе без моего на то согласия печень отомрёт.

Я посмотрел ему в глаза.

— Веришь?

Валерка улыбнулся, но взгляд спрятал. Но я знал, что его легче убить, чем заставить его подчиниться.

— Удивительный типус, — подумал я. — Да и пофиг. Он, в принципе, не злой и, по большому счёту, безобидный. Пыжится, щёки дует, кулаки сжимает, но что он мне сейчас? Я его и в той жизни с восьмого класса перестал бояться ибо вырос и окреп, а точнее, самбо подняло меня гораздо выше Валерки по силе. Да и учился я лучше его. А сейчас и подавно. Из-за этого он и дёргается. Завидует.

— Слышь, Валерка, не надо никому звонить, хорошо? Света мне никто и звать её никак. Хочешь, зови её в гости на чай или кофе с коньяком и с соответствующими последствиями. Мне от этого ни холодно, ни жарко.

— А что так? — удивился Валерка и посмотрев мне в глаза прищурил левый глаз.

Не поверил и проверяет по глазам.

— Не твоё дело, Валер. Что ты как Маврикиевна с Авдотьей Никитичной? Других тем поговорить нет? Чем школа живёт, рассказал бы лучше.

— Да, чем она может жить? Экзаменами. Как ты умудрился их сдать? Помогли, что ли?

— Да, нет… Что там их сдавать? Домашние задания надо было выполнять, а не списывать. Вот и весь секрет.

— У меня память плохая, — буркнул Валерка, вздыхая. — Ни мать, ни отец не учились толком.

Я знал, что ого отец дядя Миша всю жизнь проработал в морях промрабочим. Мать где-то то ли мыла, то ли поварила.

— Музыка новая есть? — спросил он.

— Записи своих песен привёз. Оркестровые.

— То есть, оркестровые? — не понял Грек.

— Ну… С моим голосом, но с чужой оркестровкой. Приглашали музыкантов разных. Из «Весёлых ребят», «Лейся песня»… Просто с улицы…

— Хрена себе! И что за песни?

— Разные. Новая волна, в основном.

— Что за новая волна? — не понял Валерка.

— Дэвида Боуи слышал?

Валерка даже как-то испуганно отрицательно покрутил головой.

— Ну, ты даёшь! — деланно удивился я. — Лоу, Хироуз… Не слышал? Альбомы семьдесят седьмого года… А Сэкс Пистолс?

— Чо? Сэкс Пистолс? Это что за ужас?

— Ладно, — отмахнулся я. — Всё равно в нашем случае все их стили — весьма условны.

— Хм! Весьма условны… Ничего себе ты выражаться стал! Почему условны?

— Как почему? Потому, что рок по-русски, это не то, что рок по-английски. Хотя… Завтра приходи, поставлю, послушаешь, что получилось. Мы в доме Радио писали.

Валерка посмотрел восхищённо.

— Ну, ты вааще!

Он покрутил головой.

— Пошли сейчас.

— Не… Это громко слушать надо.

— У меня наушники есть.

— У меня тоже есть. Завтра, Валера. Завтра. Дай мне отдышаться. Я только из аэропорта.

— Ты, и вправду улетал, что ли? — опешил Валерка. — Мы же позавчера виделись.

— Говорю же, срочный вызов в Кремль.

— Шутишь? — не зная верить или нет, спросил Валерка.

— На соревнования по каратэ в Японию улетаю в июле. Вдруг возникли нюансы с визой. Разрешились.

— Разрешились… Нюансы с визой. Странный ты какой-то стал, Шелест.

— Взрослеем, Гребенников, — хмыкнул я. — Взрослеем. И ты давай, не задерживайся в развитии.

Сверху, от школьного спортзала донёсся крик «кия».

— О! А я и забыл, что там сейчас Жлобинский тренирует, — подумал я.

— Ты тоже так орёшь? — осклабившись в улыбке, спросил Валерка.

— Могу, — пожал плечами я и подумал, что я мало уделяю внимания этому элементу, а в ката он необходим. Без него оценку сильно снизят. Хм. Это я вовремя приехал.

— Пошли, отмутузишь его, — сказал Грек. — А я посмотрю.

— Дурак, что ли? — искренне озадачившись этим вопросом, спросил я. — Это — Жлобинский. Мой друг, товарищ и брат. Давай лучше я тебя отмутужу, а ты посмотришь.

— Да, чо ты, чо ты? — продолжая лыбиться, отработал назад Валерка. — А ты меня тогда здорово подловил. В печень — бац. Я и не заметил когда ты успел. Думал, что сдохну. Ну, у тебя и скорость! А потом… Ты точки знаешь, да? Куда-то нажал, и у меня прошло.

Не стал убеждать Валерку, что я его не бил. Вышлм ешё пацаны: Юрка Власов из того же подъезда, что и Валерка, Сашка Лысенко из одиннадцатого, соседнего дома. Они оба были младше нас на год. Вышел Серёга Громов, Андрюха Тиханов. Эти были на год старше. Громов учился в Политехе и готовился к сессии, Тиханов уходил в армию. Ждал какого-то «покупателя». Он был высокий верзила, спортивный, будет служить в ДШБ и попадёт в Афган. И, слава богу, выживет. Сашка Витрюк уже служил.

Решили перейти на скамейки у одиннадцатого дома. Там с ними было получше. И к гитаре тоже тамошние нижние окна были лояльны. Гитару принёс Громов.

— Ну, ка… Изобрази ка, что-нибудь новенькое, — сказал он.

Вздохнул.

— Вы хочете песен?

— Ага, — кивнули одновременно Андрюха и Серёга. Оба были высокие дылды, и улыбками походили из «двоих из ларца», только те были совсем придурковатые, а эти прикалывались.

— Что-нибудь какое? Грустное? Весёлое? — спросил я.

— Грустное, — сказал Громов.

— Весёлое, — сказал Тиханов.

— Хм, — сказал я и начал перебор струн.

— Если, умолкли песни, слова и думы не те…[1]

Мысли, плетьми повисли,

Темно и грустно от стен

Когда застрял я на пол пути,

И даже цель не видна,

Мне помогает себя найти

Лишь она…

Пой, моя гитара пой.

Как люблю я голос твой.

Дальние дали, мы с тобой видали

И всегда-а-а ты была со мной.

Дело осточертело,

Устал от вечной возни.

Рядом идут парадом

Пустынные сонные дни.

Когда уже надоело все,

Когда сломался и скис

Беру я ту, что меня спасет

От тоски

Пой, моя гитара пой.

Как люблю я голос твой.

Дальние дали, мы с тобой видали

И всегда-а-а ты была со мной.

Ты была со мной….

Ты была со мной….

Ты была со мной….

— Сука! Как ты так можешь? — спросил Андрюха. — Я чуть не прослезился.

— Да, чо ты? Весёлая песня! Гы-гы, — пошутил Громов.

— Дашь переписать аккорды? — сказал Андрюха.

— Я тебе кассету дам с песнями. С собой в армейку возьмёшь. ТЫ же в ДШБ идёшь?

— Откуда знаешь?

— Валерка сказал, — н е моргнув глазом соврал я.

Грек аж задохнулся от неожиданности, но промолчал.

— А? Ну, да… Набирают лосей с таким здоровьем, как у меня, — сказал Андрюха.

— Ты там аккуратнее в Афганистане, — тихо сказал я.

— В каком Афганистане? — спросил Андрюха.

— В Афганском Афганистане, — сказал я и начал проигрыш весёлой песни.

— У прилавка шум и гам, и суета, и толчея[2]

Всюду грязь и рыбья чешуя

Попивают пиво

Свежего разлива

Рядышком такие же как я

Пена через край и кружки весело звенят в руках

Бабушка в плаще и в синяках

Допивает пиво

И косит игриво

Завлекая старика в очках

Облезлые стены

Опухшие лица мозги животы

Под хлопьями пены

Навеки уснули дела и мечты

Жизнь повернулась спиной

В пивной

Справа двое мужиков стоят уже давным-давно

Им плевать, что не разрешено

Запивают пивом свежего разлива

Мутное багровое вино

Слева громко кашляет, сморкается седой толстяк

Слышу я как легкие свистят

Окунает в пиво

Нос-большую сливу

Для него пять кружечек пустяк

Облезлые стены

Опухшие лица мозги животы

Под хлопьями пены

Навеки уснули дела и мечты

Жизнь повернулась спиной

В пивной

Дым от сигарет столбом и люди словно в облаках

Завтра будет видно, а пока

Попивает пиво

Свежего разлива

Рядышком зеленая тоска

Рядышком зеленая тоска

Рядышком зеленая тоска.

* * *

Пацаны ржали, как кони.

— Ну, ты, Мишка, выдал, — сказал вытирая слёзы, первым успокоившийся Громов. — Окунает в пиво нос большую сливу…

Тиханов снова заржал. Власов Юрка начал икать. Я знал, что о ни с Сашкой Лысенко уже курнули. Дурь потихоньку и незаметно заползала в наш двор. В то время об этом я ещё не знал. Теперь знаю. Знаю, чем эти обормоты закончат. Хоть сейчас их самих кончай. Да-а-а…

— Ладно вам ржать, — надоело мне. — Следующая песня[3].

«Одиночество» все встретили молча. Громов чесал пальцем висок, Тиханов крутил и качал головой, Валерка как поднял брови во время первой песни, так и сидел. Только глазами похлопывал. Влас и Лысый хихикали.

«Ах, какие ножки» — произвели фурор, только Валерка, почему-то надулся и, сказав всем пока, ушёл.

— Ты мне кассету с этими песнями дашь? — спросил Андрюха.

— Ага, — сказал я и продолжил наяривать Юрия Лозу.

У меня, действительно, была такая кассета. Я, в конце концов, решил, что не стоит «сваливать» песни разных авторов в одну кучу. И разнёс их по разным «кучкам». Так их и записали.

«Плот» зашёл на ура и ребята попросили спеть его ещё раз.

Так и сидели, пока не стемнело. А темнело в июне поздно. А у всех завтра был понедельник и куча дел.

* * *

[1] https://rutube.ru/video/6be1ea408713f96ebe3dd1559c01b9bc/?r=plwd

[2] https://rutube.ru/video/c2e39aea9843102a66cedea326a3feda/?r=plwd

[3] https://rutube.ru/video/f54ccf8f3a35c44319901432eed85c00/?r=plwd