Глава двадцать четвёртая.

Не глядя убрав кинжал в заспинные ножны, не давая шатающемуся на самом краю конька чудищу и секунды на передышку, я всей своей массой, с разгона, ударил его в грудь. Мое плечо словно столкнулось с твёрдой неуступчивой стеной. И стена рухнула.

Всплеснув лапами, гиена поскользнулась, сорвалась с конька и, злобно завывая, покатилась по черепичному скату крыши. Оборотень, рыча, отчаянно махал всеми четырьмя, пытаясь задержать падение. Когти противно скребли по мокрой от потоков льющейся как из ведра воды поверхности.

Естественно, ему удалось зацепиться, вырвав несколько кусков черепицы. Извернувшись, он, разъярённо вздымая на загривке промокшую шерсть и с остервенением скаля клыки, подскочил на задние лапы и, пригнувшись, обжёг меня жёлтыми звериными глазами. Бурлящая в них ненависть ошеломляла. Но мне было на всё это наплевать.

Я одним могучим усилием, намертво вцепившись в металический штырь крестообразного громоотвода, вырвал его из конька и, вскинув высоко над головой, перевернул оплавленным остриём вниз. Надо мной пробил громовой набат, озарившая всю крышу выжигающая глаза вспышка молнии на несколько секунд ослепила тревожно вскинувшего косматую голову монстра.

Я, оттолкнувшись ногами, прямо с конька сиганул вниз, на явно не ожидавшего от меня такого фокуса зверо-человека. Серебряный штырь, зажатый в обеих руках, сверкал подобно падающей звезде.

Перумов, громко завыв, вскинул мне навстречу передние лапы, растопыривая когтистые пальцы. Вытянутая омерзительная пасть, усеянная клыками, способными перегрызть закованного в доспехи рыцаря, широко распахнулась…

Я обрушился на него сверху, как карающий меч правосудия. Как упавший с безжалостных небес метеорит. Еще никогда я не двигался настолько быстро, практически неразличимо для глаз. В последний, финальный удар я вложил всю силу, всю энергию, всю свою волю и ненависть. Всего себя и направляющего мои зудящие от невероятного перенапряжения руки Грифона.

Серебряный витой штырь вонзился чуть наискосок, прямо в широченную могучую косматую грудь вхолостую щелкнувшего пастью чудовища, и, как раскаленное копье, с шипением пробив его насквозь, вышел сзади из поясницы. Перумов, выгибаясь дугой, и в агонии полосуя меня по спине когтями, превращая кожу и плоть в окровавленные лохмотья, издал пронзительный, полный немыслимой боли вой.

Больно было так, словно с меня с живого сдирали кожу! Грифон, противясь кривым когтям-крючьм, яростно клекотал. Я знал, что не смотря ни на что, магическая татуировка Родового зверя чудесным образом восстановится, даже если ее полностью уничтожить. Боль… Страшная и нескончаемая. Но я не разжимал пальцев, всем весом наваливаясь на разогревшийся в моих руках тяжёлый громоотвод, пригибая подламывающего задние лапы монстра к земле. Пот, смешивась с дождём, заливал глаза, уши закладывало от ревущего почище сирены оборотня, чей вопль слышали, наверно, во всей округе. Даже гром на некоторое время замолчал, словно успугавшись этого страшного нечеловеческого крика.

С каждым ударом сердца терзающие меня лапы становились все слабее, пока, наконец, не соскользнув с изувеченной спины, в бессилии не упали, а запрокинутая голова твари безвольно повисла. Я продолжал жать, стискивая зубы, пока кончик серебряного штыря не коснулся черепицы, с хрустом не расколол ее и не вошёл в изнанку кровли, пронзив раскаленным острием деревянную балку.

Громко выкрикнув, я пришпилил Перумова к крыше, всадив ему громоотвод почти по самое перекрестие в грудь. Желтые глаза, с неукротимой злобой глядя на меня, начали медленно тускнеть. Из пасти оборотня наконец-то смрадным потоком хлынула дымящаяся кровь и потекла рекой по черпичному скату, тут же смываемая потоками льющейся с прохудившегося неба дождевой воды.

Тяжело дыша, словно только что перетаскал на своих плечах целую роту закованных в силовую броню Часовых, я разжал онемевшие пальцы. Спину так разрывало от боли, что хоть волком вой. Слава Богу, Грифону удалось быстро остановить кровь и очищающим огнём выжечь всю заразу. Но все равно я и представить боялся, на что сейчас похожа моя спина. Дождь, принося спасительную прохладу, милосердно омывал ее упругими струями. На слегка дрожащих ногах, я выпрямился, сверху вниз глядя на своего поверженного и умирающего врага.

Он лежал, раскинув лапы и с хрипами, неровно дышал. А с его телом уже начали происходить судорожные дёрганые метаморфозы. Гиена, в треске костей и спазмах от страшной боли, превращалась обратно в человека. И этот процесс занял куда как меньше времени, чем первоначальный. Не успел я и дыхания перевести, как вместо приколотого к черпице, почти у самого края крыши, монстра, передо мной оказался худой поджарый голый старик с закатившимися глазами, выцветшей татуировкой оскалившей пасть головы гиены, заключенной в круг, на левом плече, и блестящим серебряным стержнем тяжёлого массивного громоотвода, пробившего его грудину чуть выше сердца.

Признаться, опустившись рядом с ним и склонив голову, я подумал, что граф Владислав Перумов уже мёртв. Я присел на корточки и внимательно присмотрелся к неподвижному врагу. Но вдруг Перумов открыл глаза, полные боли, опустошения и предчувствия скорой кончины. Дождь заливал его нагое тело, унося с собой сочащуюся из срашной раны кровь. Натужно закашлявшись, он выхаркнул кровавый сгусток и, оскалив порозовевшие зубы, с трудом приподнял седую мокрую голову.

— Ты оказался лучше, чем я думал, мальчик… Удивил старика… Семя Бестужевых за столько лет лишь окрепло… Или, может, я чего-то не знаю?

В глазах Перумова уже не было пугающей лихорадочной желтезны. Но заглянув в них, я неоднозначно усмехнулся. Истолковав мою усмешку по-своему, граф, застонав от жуткой боли, словно серебро жгло его невидимым огем, прохрипел:

— Что-то в тебе есть… Иное. Не зря я тебя опасался. Ты не такой как другие, и даже не такой, как твой прадед. Я знаю!.. Можешь мне поверить, я знаю, о чем говорю… И теперь подыхаю здесь, у твоих ног, как шелудивая псина.

— Ты сам шёл к этуму часу больше ста лет, Владислав, — ровно ответил я ему, не испытывая к умирающему противнику ни капли жалости.

Удивительно, но я в данный момент вообще ничего не испытывал. Вот, казалось бы, сладостный миг победы! Коварный враг повержен, я на коне… Но ни особой радости, ни торжества, ни глубокого удовлетворения от свершившейся мести… Ничего. Лишь осознание того, что я выполнил то, что должно. И что души моих предков теперь вздохнут с облегчением.

— Что ты можешь знать, мальчик… — раскат грома прервал слабеющий шёпот Перумова. Натужно закашляв, и корчась в болевых спазмах, он снова сплюнул кровь. — Рокоссовскому ещё долго придётся разгребать за мной, долго… Одно радует, моя смерть доставит этому старому ублюдку лишних хлопот, ха-ха… А ты…

Он, резко дёрнувшись, схватился холодной костлявой рукой за мое правое предплечье. Я даже не моргнул.

— Ты мой самый заклятый враг, Бестужев. По долгу крови, по твоему наследию… Наша вражда началась задолго до твоего рождения. И ты убил меня.

Я, не вырывая руки, слушал. Перумов, лихорадочно глядя на меня, едва слышно торопливо шептал, понимая, что его время вот-вот выйдет:

— Мне не удалось свершить то, что я задумал… Но ты… Ты сможешь сделать это вместо меня!

В эти слова Перумов вложил столько страсти, силы и надежды, что я невольно отпрянул, с изумлением глядя на него.

— Что, не поймаешь, глупец? Империя прогнила, власть нынешней династии всего лишь пшик! Думаешь, ты будешь худшим правителем, чем Коренев? Или я был бы хуже него⁈. Помни о моих словах, мальчик… Теперь, когда тебе вернут все земли и титулы и ты станешь законным Владыкой Севера, помни о том, что ты всегда сможешь взять больше. С твоими-то силами и наследием Владимира! И Коренев это понимает не хуже меня… В этом проклятом городе у тебя никогда не будет настоящих друзей. Император… Ха!.. Никогда не поворочивайся к нему спиной, слышишь? Никогда! И никому не отдавай то, что твое по праву!..

Он замолчал, надсадно и тяжело дыша. Я потрясённо смотрел на графа. Где-то над нами бушевала начинающая слабеть гроза, понемногу прогоняемая поменявшим направление штормовым ветром на запад, в сторону осквернённой границы.

— Опасайся Безлюдных земель, мальчик… Так живут существа, не менее страшные чем Ведьмы и все их адские твари. Я знаю, о чем говорю, я там был и разговаривал с ними… Они признают только силу. И если увидят, что ты слаб, станешь воевать сразу на три фронта. Против Ковена, Коренева и некромантов тундры. Покажи им всем, что ты настоящий владыка!.. Я вижу, что ты уже о многом задумался, ха-ха… Демоны меня задери, Бестужев… Поганое чувство, сдыхать, зная, что весь твой род сгинет вместе с тобой. Император безжалостен. Ты-то меня должен прекрасно понимать… Верно?

Он внезапно вскрикнул, его лицо стало белее молока, сухие тонкие пальцы с неожиданной силы сжали мою руку и, прерывисто кашляя и задыхаясь, граф прохрипел:

— У Вальпургии есть в Старограде верный союзник… Человек… Нет… Он раньше был человеком… Она всячески скрывает его истинное лицо и имя…Я подозреваю, что раньше он был кем-то из самых приближённых к Императору во время Великой войны людей… Хитрая и коварная тварь… Опасайся его. Именно ему Верховная глава Ковена обязана многими знаниями о нас. Хотя теперь у тебя, как мне кажется, будет солидная фора во времени, чтобы встать на ноги… Ведьмы не скоро оправятся от такого удара… А ты, если не дурак, сейчас можешь не только взять свое, но и много большее… Главное, покажи силу… Силу все боятся и уважают… Сделай так, чтобы тебя боялись они все!.. Ковен, некроманты Безлюдных земель, сама Империя!.. Сделай это… И… Ты меня спрашивал… Стоило ли оно того… Эх, мальчик, мальчик… Как ты думаешь, почему я смог прожить столько лет? Это было непросто, но Вальрпургия обещала дать еще больше… Однажды придёт время и ты меня поймешь…

И граф Владислав Перумов, Высший аристократ и командующий Шестой Стражей, глава Совета Ордена, умер. А дождь продолжал поливать его остывающее тело. Ветер затянул плачущую заунывную песнь по покойнику. А я, ошеломлённо глядя на испустившего дух старика, медленно поднялся на ноги. Совсем не таким я представлял наш последний разговор с этим страшным человеком. Совсем не таким.

И Перумов оказался прав, по крайней мере, в одном. Что я о многом задумался. Правда, начал я это делать еще раньше нашей эпохальной схватки.