Я еще ничего не понял, а Тамара уже задувала свечные огарки. Стало непроглядно темно. Волосы Тамары оказались точно такими, как я себе представлял. Мягкими, как самая тонкая леска для подледной удочки. От них пахло дымом, спиртом и уксусной кислотой маринада. Я считал ее позвонки. Начинал то сверху, то снизу. На пятом каждый раз сбивался, начинал заново. Печь прогорела давно, но была еще очень горяча.

Игорь явился под утро. Серый, как половая ветошь. Просил воды. Говорил, что жарко ему, а изо рта выпадали мотыль, опарыши, сверчки и прочая дрянь. Он рассеянно собирал их обратно. Ругался, что не закрыли ему по смерти рот. Я упал перед ним на колени, плакал, просил прощения за отца, за то, что сам хотел, правда хотел, приехал даже, но ни проститься толком, ни помочь не сумел. При одном упоминании брата своего Игорь зарычал, закатил белые глаза. Я вскочил, изготовился бежать, но за ногу меня укусила винилово-черная пиявка. В ее огромный рот могла бы уместиться ступня моя целиком, но тварь медлила, наползала на меня постепенно теплым чулком…

Борька сосал мой палец. Большой, на ноге. Босая моя ступня свисала с печи, и он, видимо, не смог пройти мимо. Я понял это не сразу. Пробуждаясь, сначала представлял себе то молочного козленка, то тесные, но любимые и, главное, свои ботинки. А когда услышал сквозь причмокивания сиплый голос мальчишки, дернулся резко и, кажется, зашиб его по лбу. Борька завыл и потерялся в глубине дома. Я поднялся на ворохе остывших шуб. Тамары рядом не было, в кухне, кажется, тоже было тихо. А вот голова гудела страшно, требовала воды.

Одежда высохла, сохранив форму печного ребра. Я понял, что совершенно гол, и поспешил собрать ее на себя. Внизу под деревянной приставной лесенкой ждали берцы, набитые газетами. Я улыбнулся заботе дневной Тамары, отмахиваясь от навязчивых видений Тамары ночной. Я и правда был благодарен, но нужно было уходить, и как можно скорее. Ключи, банковская карта и пошедший волнами паспорт оказались на месте. Мобильник так и лежал возле кухонной розетки.

Разряженный в ноль.

Я конченый идиот. Электричество в мертвой деревушке, где никто больше не прописан? И я же спрашивал ее, а она кивала: «Да, заряжай». Зачем она устроила этот спектакль? Хотела, чтобы я остался? Но такая тупая ложь… Раздражение мешалось с похмельным стыдом. Похотливая дрянь! Ведьма! Я вырвал зарядное устройство вместе со смартфоном, хлебнул воды из ковша и вылетел из дома.

Борька вслед мне молотил кулаками в стекло. Я вспомнил: он научен открывать окно. Пошел еще шире, не огладывался. Так, с бешеным сердцем долетел до самой Ветлуги и понял, что даже не знаю, который теперь час. Было светло и пасмурно. Так могло быть и в восемь, и в двенадцать. По реке направо станция. Там тепло, кофе из автомата, часы на табло. Там можно купить билет и уехать в город. Я отдышался и двинулся к Ветлужской.

Дождя не было, но от бокового ветра левое ухо заложило. Я поднял воротник полицейской куртки. С леса пахло мхом и гнилой брусникой, а с реки уже несло будто первым снегом. Небо над водой стояло низкое, а на той стороне чернели вдоль берега бани, поднимался дым и загущал без того непроглядные тучи. На подходе к железнодорожному мосту меня нагнала электричка. Стало легче и спокойнее. Берцы натирали, но я ускорился и только уже перед вокзалом постарался вернуть себе степенный вид.

Ближайший до Нижнего поезд через сорок две минуты. Я был рад времени на передышку. Туалет, кофе с двойным сахаром, розетка с медленным, но невыдуманным электричеством. И люди. Непривычно шумные, пахнущие табаком, скотиной и чебуреками. С детства не ел этой мерзости, но теперь думал с аппетитом о масляных внутри и снаружи пирогах. Взял один и спорол за минуту, вытер пальцы о камуфляжные накладные карманы. В этой вокзальной толпе мне было спокойно. Я растекся по нарочно неудобному сиденью и чуть не задремал.

Телефон ожил, вывалил гору уведомлений. Мать звонила, писала. Последнее сообщение от нее начиналось с «Дима, какого…». Набрал ее, впитал, какой я непутевый сын и что нельзя так с матерью, и «ты где», и «да зачем-почему». Ответил коротко, что скоро приеду и все объясню, хотя понятия не имел, как и что объяснять собрался.

Мама не всегда была такой. Или, может, просто мне не доставалось от ее безбрежной тревоги. Женечка, как громоотвод, принимала все на себя. Она родилась, когда мне было три. Я плохо помню то время, урывками. Вот мама, молодая и тонкая, тянет ко мне сверху руку. Вот отец одним махом закидывает меня на закорки, и я верещу, боясь свалиться. Такими же кусками у меня в голове хранится и первый год, когда с сестренкой все было еще хорошо. Зато со второго года ее и пятого года моей жизни я все отлично помню. Кажется, именно тогда мамы у меня стало меньше.

Она пропала в больницах, в других городах, в отдаленных деревнях у бабок, готовых заговорить любую хворь. Я оставался под присмотром коммунальных соседей, а с первого класса научился следить за собой сам. Я скучал по маме и не сердился на нее, любил и жалел Женечку, которая становилась все слабее, чаще падала и постепенно теряла не только слова, но и звуки. Лицо сестры стало вечно печальным, смотрела она удивленно, будто спрашивая: «Что со мной?» На этот вопрос долго ни у кого не было ответа, а когда он появился в виде синдрома с иностранным именем, легче не стало.

Я надеялся, что мама вернется. Вот приедет из Москвы, вылечит Женю, и все будет как раньше, как в этом нечетком калейдоскопе, где все еще смеялись, отец не пил, а на праздники запекали целую курицу. Но мама вернулась, только когда мне исполнилось пятнадцать, через два года после смерти Женечки. И вот тогда вся ее несвоевременная забота накрыла меня ватным одеялом. Дышать под ним было тяжко, а сбросить боязно: я хорошо помнил, какой там снаружи холод.

Я нажал отбой и оторвал глаза от дисплея, а участковый уже стоял передо мной.

– Здравия желаю, коллега!

Константин, как представила его мне Тамара, улыбался. Я протянул ему руку и встал.

– Думал, вы дома давно. А вы, значит, решили проявить сознательность?

Я показал отпечатанный на чековой ленте билетик до Нижнего. Константин потух:

– Вон что… А я обрадовался. Игорь неплохой был мужик, хоть и пьянь жуткая. И один совсем. Вы до отца так и не дозвонились?

Я спрятал билетик в ладонь. Дозваниваться никому я не пытался и даже матери теперь ничего не сказал о смерти Игоря. Я уставился на вокзальный пол.

– Ну, ничего. Соцработник приедет. Может, с лесопилки кто. В двенадцать вынос.

Я хотел рассказать, как вернулся за иконой и документами, как заплутал и попался Тамаре, но от воспоминаний этих делалось тошно. И непонятно, к чему было то странное охлаждение ко мне этой дикой женщины, когда я рассказал о встрече с Константином. Она, конечно, с ума сошла в своем заточении, но черт его знает…

Константин вскинулся на табло:

– Ладно, я на служебной, бывайте. А хорошо вам моя курточка.

Он киношно отдал под козырек и развернулся в сторону выхода, но не к платформе, а на улицу. Двери тут не автоматические, распашные. За полицейским створка качнулась вперед и снова назад, пока ее не поймал узловатыми пальцами какой-то горбатый дед. За ним снялись со своих мест еще несколько пассажиров. Они протекали через вокзал, от сквозняка этого качались двери. На вершине амплитуды я сам ухватился за алюминиевую ручку и вышел за Константином.

Когда он обернулся на мои торопливые шаги, я еще не успел придумать, как оправдаться. Я и сам себе не смог бы объяснить, отчего билет в руке теперь казался мне бесполезной бумажкой. Но он ничего не спросил, кивнул на пассажирскую дверь выкрашенной в камуфляж «Нивы». Я влез на заднее сиденье. Мотор затарахтел, сработала блокировка замков, и только тогда я нащупал вопрос, который беспокоил меня все это время, с того самого момента, когда я увидел участкового в вокзальном зале ожидания.

Чего он там забыл? Живет при лесопилке, да, едет в район. Но до Баков электричек нет. Есть автобусы, автостанция под боком. Но он же на служебной.

Полицейский, кажется, почувствовал мое волнение или просто утомился молчать:

– Егерская, потому и камуфляжная. Перекрашивать кто же будет? Хорошо хоть такую выделили. Десять лет уже машинке, некапризная.

Константин улыбался. С моего места он казался удачливым охотником, подбившим зайца. Я видел лицо его вполоборота, штанину и на поясе жесткую кожаную кобуру. Я похлопал себя по карманам и понял, что мобильный мой так и остался висеть на зарядном шнуре в здании вокзала. Резко, как при входе в ночной плацкарт, я почувствовал густой запах пота. Я не сразу сообразил, что это от меня так пасет. Константин повернул ручку магнитолы, радио «Шансон». Мы выехали из поселка и, кажется, в самом деле катили в сторону Баков. Я никогда не бывал там, но примерно представлял местность. Я приподнялся, чтобы получше разглядеть указатель: Кологривка.

– Как же вышло, что вы вчера не уехали? Собирались вроде.

Я что-то проблеял про дождь, про то, что пошел уже на станцию, да вернулся. Константин кивал участливо.

– Да, поливало вчера знатно, и холодно было. А вы не топили. Не замерзли ночью?

Я вспомнил горячую Тамарину спину, печь и спирт. Нива подпрыгивала на кочках. С каждым воспоминанием и прыжком все сильнее тошнило. Можно было соврать, но я ответил, что ночевал не у себя, то есть не в Пыжме. Константин присвистнул, но допрос окончил.

Если мы и правда едем в Баки на похороны Игоря, оттуда, не дожидаясь уже больше ничего, нужно уезжать скорее в город. Хоть с пересадками, хоть как. Полицейский будто подслушал мои мысли:

– Вы хорошо что поехали. По-людски. Тут дел на час, заодно в ЦРБ бумажки заберете, а там – на автобус, и хоть вообще не вспоминайте больше про нас. Жалко дом…

Я нащупал ключи и тянул уже их Константину, он отнекивался:

– Куда мне? У меня свой. В доме жить надо.

Мы подъехали к больнице, и, только увидев табличку с ее номером и многословным названием, я, наконец, выдохнул.

Никакого выноса, по сути, не было. Выгрузили через заднюю дверь гроб. Ткань на нем была тонкая, и, пока дожидались «Газель», я разглядел под ней стыки между досками и сочащиеся смолой сосновые сучки. Гроб был какой-то подозрительно маленький. Игорь, с его великанскими шагами, мог ли поместиться там? За свидетельством о смерти пришлось подняться в хлористые коридоры, но это и правда недолго вышло. Когда я вернулся, все еще дожидались соцработника. Тучная женщина лет шестидесяти пришла скоро со стороны жилого квартала и резво умостилась рядом на заднем сиденье полицейской «Нивы»:

– День добрый! На адрес забежала, бабушка девяносто лет, надо было ей клизму поставить, ну и покушать, туда-сюда.

Меня она заметила не сразу, а как заметила, вцепилась взглядом в рукав:

– О, Константин Михайлович! Вы с коллегой?

– Не, это родственник. Племянник покойника.

Женщина отдалила лицо, насколько это позволял тесный салон, вжала голову в плечи. Старалась разглядеть меня целиком. Я поздоровался.

– Вот так да! А я и не знала ни про каких племянников. И что, большое наследство по Игореше осталось?

Я посмеялся такому вопросу, потом только понял, какой жесткий упрек под ним лежал. Не успел ответить, она уже сама развивала мысль:

– Понятно, дом. Недвижимость какая-никакая. Продавать будете?

Продолжать разговор не хотелось. Выручил Константин:

– Представляете, Вера Пална, не нужен ему дом. Говорит, у него и без этого их сто штук. Вон, мне пытался его впарить за так.

Стало обидно и неловко перед этой теткой. Я начал плести, что по документам дом принадлежит моему отцу, а я, хоть и безземельный, не готов пока и вообще… Соцработница с нескрываемым презрением качала химзазивкой.

– Отец ваш – пройдоха, конечно. В прошлом году надо было Игорю МРТ сделать по поводу ног его. У нас в ЦРБ есть, но долго ждать. К нам со всего района едут, а кто и с Горького. А три тыщи откуда взять? Звони, говорю, брату. Так до него разве дозвонишься…

Я чувствовал себя обмочившимся во сне мальчишкой. И понес же меня черт на эти ненужные похороны. Зачем вообще я потащился в Пыжму? Это просто кошмар, дурацкий сон. Уеду – и следа от него не останется. Все эти Игори и Влады, паучиха Тамара с ее идиотом. В обычной, нормальной жизни я мог их разве что случайно увидеть в очереди на кассу или в тамбуре электрички. Увидел бы и тут же забыл. Сегодня – третий день, как из-за них я там, где не хочу, не должен быть. Это нелепо, это неправильно.

На плечах могильщиков красноматерчатый гроб колебался из стороны в сторону. Горящая на Ветлуге беляна. Как легко идут они под такой тяжестью. Великан Игорь весил не меньше сотни, а тут еще вместе с крышкой. Константин спросил:

– А что это заколотили как рано? И не проститься по-людски.

– Так чтобы прощаться, в порядок приводить надо. Это, опять же, деньги.

Вера Пална скривила на меня свое лунное лицо:

– Ясное дело. Даже на отпевание сейчас деньги нужны. Я на заочное подала, не собаку же хороним, прости господи.

Рассказывать историю моих деревенских злоключений – все равно что оправдываться. И я молчал.

– Он ведь мне, Костя, кран в ванной починил. Были в Баках тогда, подавали ему на инвалидность бумажки. Очереди, долго все, пока сидели, я так, к слову, сказала, что течет у меня. Сказала и забыла. А потом вышли уже с кабинета, он мне и говорит: «Пойдем, Вера, я тебе кран уделаю». И уделал. Я ему сотку сунула, а он теми же ногами ее и пропил, эх. Ладно. Теперь уж или хорошо, или ничего. Земля пухом тебе, Игорек, отмучился.

Игоря споро зарыли. Засыпали, как слишком глубокую колею, по которой больше не проехать, на днище ляжешь. Соцработница сунула под деревянный крест конфетку и пластиковый букетик, перекрестилась. Нам с Константином тоже дала по конфетке. Нужно было уходить.

– И фотографии нет у вас?

Я помотал головой, хоть и знал, что есть где-то. Гуськом – я между полицейским и Верой Палной – вышли по тропе к парковке возле кладбища. Газель уехала, кроме «Нивы» не было машин. Врастал в ограду ржавый велосипед.

– Подбросить?

Я не сразу понял, что Константин это мне. Я замотал головой, стал рассеянно и слишком жарко благодарить их обоих. Они повторяли что-то про отца, предупреждали о расписании автобусов, советовали. Я все не мог уйти. Хотел привычно посмотреть на часы на экране смартфона, вспомнил о потере. Константин удивился:

– Как же это вы так неаккуратно? Поедем, может, сдали как подозрительный предмет.

Я не хотел. Соцработница уже влезла в машину и нетерпеливо обмахивалась пятерней, будто на улице не плюс пять.

– Хоть до станции… Ну, как хотите.

Константин махнул рукой. В черных глазах его показалась мне стальная разочарованная злоба. Я зашагал по обочине, оставив «Ниву» позади.

Кладбище в Баках на окраине. Это вроде и не Баки уже, другая деревушка. Но путь все равно не далекий. По одной из поперечных до центральной улицы Свободы, а там уже и транспорт, и магазины. Хотелось пить. Можно будет зайти в «Пятерку», или что у них там. Можно, и правда, проехать через Ветлужскую. Спросить про телефон, пересесть на электричку…

«Нива» скоро нагнала меня и остановилась на обочине чуть впереди. Справа – заросший овраг, слева – кладбище. Я замер. Что еще может быть нужно от меня этому человеку? Но Константин уже звал меня из опущенной форточки:

– Да подойдите вы! Бумажки свои заберите!

Проклятое свидетельство о смерти. Я шел к машине, представлял себя, каким меня видел полицейский. Встрепанным, озирающимся, на полусогнутых ногах. Было так стыдно, я выхватил листок из протянутой руки, не глядя в салон, не отвечая смешливым упрекам:

– Вы сегодня – человек рассеянный. Того гляди, не в тот вагон сядете.

В Баках только автобусы и автолайны. Откуда он знает, что я собираюсь пересесть на электричку?

Я смотрел на поднятую колесами пыль, на уменьшающийся впереди угловатый машинный зад. Под полицейской курткой я до нитки промок от страха и стыда за самый этот страх. Параноик! Псих! Проходя мимо старой липы, саданул кулаком в ствол. Боль вернула меня в настоящее, но ненадолго. Снова начинался дождь. До центра оставалось два квартала, когда я понял, что болен.

Нос и вчера дышал с разу на раз, но теперь уже плотно обложило горло. Потливость прошла, начался озноб. Моросило не густо, но волосы, четвертый день не мытые, намокли, прилипли ко лбу. Каждый шаг отдавался в голове протяжным гулом басового колокола. «Пятерки» не было, был «Магнит». Когда я вошел в теплый зал, сразу забыл, зачем я здесь. Хотелось раздеться и лечь прямо на полу, поспать немного, выждать, когда спадет жар. Когда температура, нужно больше пить. Я хотел пить. На стеллаже с водой воды было много. Одна вода. Взял какую-то, по пути зацепил «Аленку». На кассе вытерпел жалостливый взгляд кассирши:

– Болеешь? У нас «Хугардан» по скидке щас.

Этого мне еще не хватало. Я расплатился, спросил, как дойти до автостанции, вывалился на крыльцо магазина под дождь. Полило уже по-серьезному. По горячему телу капли били ледяной дробью. Сил не было идти дальше, хотя, по словам кассирши, мне оставалось «десять минут, и все по прямой». Я перебежал площадь и оказался возле привлекшей меня краснокирпичной церкви. Дернул дверь, удивился тому, что заперто. Пришлось укрыться под шиферным козырьком стенда «Край родной». Так почти не мочило. Отдышавшись, я присел на парапет, развернул шоколадку. Надо поесть, тогда станет теплее. Так говорил отец и протягивал мне, промокшему на рыбалке, бутерброд с салом. Шоколадка таяла в пальцах. Я не понял, откуда этот старик появился рядом со мной.