Я вылетел из дома полицейского, будто сам вор. Я слышал, как за моей спиной брякнула и натянулась цепь, лениво и охрипло залаял пес. Моросило нудно и мелко, но все равно хотелось поскорее укрыться в деревьях или в вагоне. Прямая тропа к полустанку начиналась справа от лесопилки.

Я тискал в уме слова участкового. Жить здесь? Запираться на засовы, бояться выйти лишний раз на улицу в новой одежде, разжигать печь газетами, а когда и страницами книг. Сажать картошку, копать картошку, есть картошку. Выращивать поросят или милых кроликов, отрубать им головы, резать жилы, подвешивать за ноги над тазами. Там, в городе, есть интернет, там сухо, тепло и магазин у дома.

У дома, которого нет.

Ну и толку с такого дома, который есть, если он в этой дыре? Здесь в округе только темный сосновый лес да зоны, набитые темными людьми с темными мыслями. Они освобождаются и оседают здесь, в Пыжме, и рядом, как скользкий черный ил на дне озера. Я шел, представлял себе бревенчатые внутренности избы, в которую решил никогда больше не возвращаться. Да и незачем. За древней кроватью? За лавкой, за сундуком, на котором полночи просидел мертвец? Рамы на окнах, половики, тряпки, киот, икона…

Слева звала тропа к насыпи, пахли грозой шпалы. Пыжма, по моим расчетам, оставалась правее. Я думал о запертой в доме иконе, как об оставленном ребенке. Отчего-то казалось, что Угоднику там холодно, что нет у него съестного, кроме моркови в погребе, и что вот-вот вернутся варвары, расколотят остатки стекол, пролезут, как крысы, и заберут его. На базар или просто с рук продадут другому такому же пьянице. Новая тревога за икону смущала откровенной неразумностью. Что мне до картинки на доске? Или на картоне. Я заставил себя еще раз подумать о сундуке. В нем или на полках этажерки наверняка лежат документы. На дом или еще какие-то важные бумаги. Хотя бы за ними стоит зайти. Мать спросит. Или отец, потом уже, когда узнает. Если узнает. Поезда тут случаются часто, успею уехать. Я повернул направо.

Расходился дождь. Я спешил укрыться и почти бежал. Казалось, если забрать от едва видной тропки левее, скорее доберусь. Я рискнул и, видимо, просчитался. Да, к лесопилке мы тоже проходили через реденький лесок, но этот, хоть и казался прозрачным, окончился не знакомыми деревенскими задами, а полянкой. Я стоял на ее краю и слышал, как шумно шелестят по опавшей листве капли. В швы полицейской куртки прокрадывалась вода. Нужно было повернуть назад, снова найти тропу, но я чувствовал направление пути. Я всегда телом ощущал верную дорогу во время наших редких с отцом лесных вылазок. Даже когда отец сам начинал плутать, я мог указать ему на ближайшую просеку. Я никогда не ошибался. Становилось холодно, я поверил себе и теперь. Ломанулся сквозь заросли напротив и чуть левее. Капать почти перестало, но под ногой заходили кочки, к лицу липла паутина. Я поднял глаза. Надо мной уже были не сосны, а пихты. Света и сил становилось все меньше.

Я остановился и попробовал снова прислушаться к своему чутью. Оно молчало. Худшее, что можно было придумать теперь, – начать беспорядочно метаться между деревьев. Я держался, щупал густые, непроглядные наверху ветки, надеялся заметить на стволе мох или отыскать муравейник. Подлесок густел, мох внизу стал длинным и влажным. Я оступился и угодил ногой в канавку, полную мутной воды. Двойные носки не выдержали оборону, промокли в момент. Я развернулся.

Я был уверен, что развернулся на сто восемьдесят, поэтому шел уверенно и споро. Но и время шло. Прошло его больше, чем следовало, полянки все не было. Не было и примет, попавшихся на пути в чащу. Вспомнилось, что говорил закадровый голос в передаче о поиске пропавших без вести людей. «Для того чтобы умереть от переохлаждения, мороз не нужен. Достаточно, чтобы температура воздуха опустилась до плюс десяти градусов». Я выдохнул ртом густой пар.

Нужно было двигаться, и какое-то время я продолжал лосячить в сторону воображаемой полянки. Мокрый лес цеплял за куртку и штаны, бросался под ноги. Дождь перестал шуметь. Появились другие лесные звуки. Клекот и шорохи, треск сырых веток. Вокруг чувствовалось движение. Я замирал, присматривался к двинувшейся хвое, но видел только редких птиц, а чаще вовсе ничего не видел.

Облачность низкая. Отец учил меня выходить по солнцу, по звуку железки, по макушкам ЛЭП. По ориентирам типа пней, поваленных стволов, кусков недовыкопанного из земли кабеля. Здесь не было ничего. Сил у меня тоже оставалось все меньше. Снова заныли ребра, ноги ломило, заложило и без того натерпевшийся нос. Я решился на короткую передышку, поджал под себя ступни и сел на них, облокотившись о дерево. Пять минут. Только привести в порядок мысли и двинуться дальше. Я прикрыл глаза, и казалось, что ничего со мной не станется, если подремать полчаса. Отдохну – и сразу пойму, куда идти.

Я увидел его, когда чуть-чуть приоткрыл глаза на резкий отчетливый шорох. Полчаса назад я бы на такой звук вскочил, не разбирая сути. Так крадется крупный хищник. Шагов не слышно, только касание веток к массивной спине. Теперь же я продолжал сидеть, вглядываясь в то, что сперва принял за кабанье рыло, потом за ноздри гигантского питона. Он приблизился ко мне полубоком, и все больше проступало в нем ящериного, крокодильего. Я не чувствовал опасности. Хотелось разглядеть его поближе. Что он сделает, когда моя рука окажется у него под носом?

Нос у него был гладкий, треугольно острый, как у ящерицы или утюга. Глаза, видимо, не могли глядеть прямо, поэтому он поворачивал ко мне свою плоскую морду, моргал, чуть наклоняясь, как будто хотел расслышать, что я готовлюсь ему сказать. Сказать мне было нечего. Я боялся спугнуть зверя и, будто нарочно, почувствовал, как зачесалась под мокрыми патлами голова, как затекли под весом остального тела ноги, как подкатила к горлу слизь, которую ни сглотнуть теперь, ни выплюнуть. Я не выдержал и попытался вывернуть из-под себя окаменевшую ступню. Огромная ящерица дернулась и, как могла скоро, поползла прочь. Я вскочил и, цепляясь за ветки, чтобы не свалиться на ватных ногах, пошел следом за длинным, струящимся среди папоротников хвостом. Я не успевал, терял его из виду, расстраивался, но потом снова слышал земляной шелест, бежал к нему и снова заставал один только ускользающий буро-зеленый кончик. Совершенно я потерял его, когда лес передо мной посветлел, когда запахло холодной, сытой после дождя рекой. Ящер пропал. Когда я вышел на невысокий песчаный берег, не нашел даже следов от его плоского тела и когтистых лап. Имя этой реки я знал, имя ее – Ветлуга.

Как я мог так заплутать? Отсюда до Пыжмы километров шесть по прямой. Теперь-то, по реке и притокам, я легко бы вернулся к дому, но на ветру я продрог, одежда прилипла к коже. И я больше не был настолько уверен в своем внутреннем компасе. Плевать! Надо идти до Ветлужской, дождаться поезда там и поехать в город. И пусть бы оно все пропало пропадом. И дом вместе с Игорем и свидетельством о его смерти. Я шагал широко, размахивая руками, когда она вышла ко мне навстречу из лесополосы. Я сначала автоматом поздоровался, но узнал тележку, а потом уже и ее саму под слюдяным дождевиком. Женщина из Сияния.

– День добрый! А что это вы гуляете? В такую-то погоду…

Я коротко отбил, что иду к станции, что поеду домой, но уже остановился под ее тревожными глазами.

– Как же это домой? Такой мокрый. Вы же заболеете. Сейчас ковид. Думаете, он прошел? Никуда он не делся. Сядете в автобус, чихнет на вас кто – и все. Нет, идемте, тут пятнадцать минут, а пока…

Она протянула мне бутылочку из-под элеутерококка:

– Спирт там, на травках, я сама это. Ну чего же вы? Глотните, не отрава.

Я хлебнул, больше чтобы не обижать жалостливую женщину, имени которой не знал.

– Тамара. Я до магазина ходила. Сыну печенье, молока взяла, а еще привезли в заморозке рыбные котлетки. Гадость, но больно удобно.

Я слушал и не понимал, почему я иду за ней. От спирта и Тамариной заботы потеплело. Я пытался всмотреться в лицо ее сбоку сквозь небесно-прозрачный полиэтилен капюшона. Теперь она казалась моложе, чем вчера на полустанке. Не уместившиеся под дождевик кончики волос намокли и подвились, совсем как сворачиваются в кудри локоны у детей. У Женечки волосы всегда вились колечками, сами по себе. Если мама доставала завивальные щипцы, ничего не выходило. Или сами, или никак.

Нужно позвонить матери. Зарядить телефон и позвонить. Тамара сказала, что да, зарядник у нее есть, «но только от нормального телефона, а не “Эппл”». Я улыбнулся и тут же поплатился за это болью в скуле.

По пути я еще раз не отказался от «элеутерококка» и, когда дошли до одинокого синего дома на возвышенности, совсем согрелся.

– Вот и мои хоромы. Вы погодите минутку, я Бореньке скажу, что гости.

В ответ ее голосу с той стороны двойного стекла поднялось и прилипло к окну расплющенным носом лицо. Я вздрогнул.

– Встречает. Сейчас я. Боря!

Она звенела ключами, отпирала один за другим замки.

– Это от чужих. Сам он никуда, а если пожар, я его научила в окошко.

Чужие? Много ли в Сиянии осталось чужих? Забора у Тамариного дома не было, и я мог видеть отсюда, с холма, все, что осталось от улицы. Две избы еще стоят, соседская уже, видимо, вся ушла на растопку. И ямы, ямы. От бывших погребов и компоста. Вдалеке – черный квадрат пожарища.

– Теперь уже никого нет. Алексей-охотник жив был, так я не запиралась. Вон дом его, с крылечком. А умер, некому стало глядеть за домом, пока я в город или еще куда. Раз вернулась, а Борька лежит избитый. Уголовники. И ладно бы что путное взяли – телевизор и планшет у ребенка!

Ребенок подавал голос из-за последней запертой двери. В речи его я не мог разобрать слов. Тамара прошла в дом без меня, но скоро снова появилась и махнула мне рукой.

– Заходите. Он сегодня веселый.

Я наконец скинул с себя текущую водой куртку. Разулся. Очень хотелось снять штаны, и Тамара поняла меня:

– Сейчас. Я вам Борины дам. Дадим, Боря, дяде твои трикошки?

Боря – лоб давно уже не школьного возраста – вился вокруг, как общительная собачонка. Он заходил то сзади, то сбоку, приближал ко мне свой еще красный от контакта с окошком нос, улыбался, угукал.

– Вот. Зайдите в кухню, переоденьтесь. Майка там и штаны. Все стиранное.

Я и не ожидал для себя такой радости. Благодарил хозяйку горячо и путано. А потом свернул комом остатки своей одежды и натянул Борькину.

– Можно? Ну вот, великовато, но ничего. Сейчас печку раскочегарим, ваша одежка высохнет к утру. Боря, пойди в комнатку, поиграй.

Мальчишка, вприпрыжку отстукивая по деревянному полу пятками, унесся вглубь дома. «К утру?» Мне было уже совершенно тепло, но предплечья покрылись мурашками. Я не думал оставаться ночевать в мертвой деревне в доме женщины с ребенком-инвалидом. Я вскользь взглянул на Тамару. При свете безлюстренной лампы лицо ее стало казаться хищным. Узкие лисьи глаза, кругленький носик, чуть приоткрытый красный рот… Отчего она сама, со своей тревогой за сына, с замками и засовами, так запросто оставляет меня? Я задал этот вопрос прямо. Она покосилась на сброшенную мной куртку:

– Так вы же…

Я все понял. Пришлось неловко объяснять, что никакой я не полицейский, что куртку мне дал участковый с лесопилки.

– А… Константин.

В голосе ее стукнуло что-то каменное. Я подумал, что это от разочарования, оттого, что я оказался вовсе не тем, но Тамара продолжала:

– Вы, значит, и в доме у него были?

Тамара указала мне на табурет. Я покорно сел и, пока она разбирала свою тележку, говорил о своем приезде, об Игоре, о его приятелях и о том, как Константин нашел меня и помог с одеждой. Тамарина прежняя словоохотливость схлынула. Мне даже хотелось, наверное, чтобы она помогла мне вопросом или взглядом, но она только слушала и хлопотала в углу. Плечи ее, обтянутые старомодной трикотажной кофточкой, двигались ловко и будто без труда. Так двигаются гимнастки и дикие кошки. Я рассказал, как постыдно заплутал. Про странного ящера решил не вспоминать, тем более что и сам все меньше теперь верил в него.

Тамара, не глядя на меня, разожгла газовую плитку, поставила на нее эмалированный ковш с водой. Сгребла в титанический ком сваленные на печи тулупы и старые пуховики, разложила на их месте мою мокрую одежду. Печь она насытила поленьями. Стало сухо и сонно. Но и дом этот, слишком чистый, и эта женщина, такая теплая вначале и такая стылая теперь, не давали мыслям покоя. Я чувствовал, что не могу оставаться здесь.

Тамара подала молока с лепешкой. Опершись о стол пухлой ладонью, она тянулась мокрой тряпкой к дальнему краю, собирая сухие хлебные крошки. Грудь под кофточкой колыхалась почти у самого моего лица. Слишком долго. Стол был уже чист, а Тамара все терла клеенку, вперед-назад. На парах давешнего спирта я схватил ее за запястье. Она не дернулась, но смотрела по-стрижиному сердито. Что случилось? Она это из-за формы, да? Расстроилась, что я не мент? Тамара захохотала, забрала у меня свою руку, отошла к плитке:

– Ну ты выдумал, конечно. Мент, не мент. Куда ты пойдешь в сыром? Сейчас поужинаем, спать ложись. Завтра – хоть на все четыре стороны.

Она старалась говорить с прежней легкостью, но в этом соскоке на «ты» и поселившемся в ее голосе новом неловком кокетстве я чувствовал перемену:

– Игорь твой преподобный – последний мужик в Пыжме был. Дед Андрей еще вроде жив, да он ветхий совсем. А бандиты эти с Ветлужской сами. Незачем им больше лазать в твой дом. Что смогли вынести, будь уверен, все взяли.

Я был рад ее смеху и полегчавшему, даже немного развязному тону. Но страх и беспокойство не отпускали. Пугал меня и проскользнувший «твой дом», и шумные игры Борьки за стеной. Казалось, он разбегается от окна и с оленьим ревом наваливается туловищем на перегородку между кухней и комнатой. Тамара, кажется, не замечала этих звуков, мешала в ковше макароны. Нужно было что-то ответить. Я вспомнил Влада и Василия: «Странный они народ, глубинный».

Тамара достала дуршлаг и остановилась с ним над раковиной:

– Ты сам с Нижнего, что ли?

Я кивнул.

– Я так и поняла. Нету никакого глубинного народа, Дима. Это вы его сами себе выдумали. Городские-то у нас просвещенные, гусям бошки не рубят, каждую неделю в кино или в театр, для уборки клининг придумали, даже до магазина доехать лень: все на доставке. А в деревне, считай, только и остались, что баба-яга и кикимора болотная.

Я обиделся. И вовсе не так я представлял себе сельскую жизнь. Да, я жил и учился в городе, но я знаю деревню, знаю ее всякую. И понимаю хорошо, что люди разные, и вообще не то я хотел сказать. И между прочим, сама Тамара, кстати, тоже не очень похожа на коренного обитателя Сияния.

– Пф! Сиянию дай бог лет пятьдесят. Совхоз был такой, при нем поселение, тут никого коренных не было никогда.

Интересно было, как же оказалась в такой глуши она, да еще и с ребенком. Лицо Тамары я видел снизу и сбоку, но улыбку разглядел.

– Я с Баков. В Нижний мотаюсь за таблетками Борьке да так, если надо чего по-крупному. Сестра у меня там. Ленинский район знаешь? Ну вот, там, прямо на проспекте. А это – бабки моей дом.

И чего же ей в Баках не жилось? Там вроде все есть, и больница, и работа.

– Борьке было четыре и два. Боров мой вконец скатился, не просыхал по неделям, со всеми вытекающими. Я и сбежала. Сначала думала, на время, пока не найду в Баках комнату на съем. Но так это и работу надо искать, учительница я. Да с ним тогда какая работа? Осталась. Тут еще были старики, кто помнил бабку, помогали. Потом я сама наладилась. Когда отрезали… Дорогу когда отрезали, тяжелее стало, но можно жить, можно.

Я не успел спросить. Она поставила поверх деревянной доски кастрюлю макарон и добавила:

– Пятнадцать. Весной шестнадцать лет будет, как мы тут кукуем.

Видимо, почувствовав близкий обед, заревел за стеной Борька. Мне стало страшно, и я спросил: «Как вам не страшно?»

– Нет уж, раз начали на «ты», так и давай. Страшно, Дима, это когда мужик пьяный сына родного стулом по голове колотит, а ты сделать ничего не можешь. Все же как-никак свои люди! А тут своих – я да Борька, остальные чужие. Хороший человек – хлеб-соль, а если скотиной окажется – так у меня и ружье есть.

Тамара снова расхохоталась испуганному моему лицу.

– Боря! Кушать!

Она наложила нам в стальные миски промасленные рожки, нарезала докторскую и наконец села сама. Из верхнего шкафа достала ячеистую таблетницу и высыпала содержимое одного из окошек на ладонь сыну. Пальцы мальчика, с черными скорлупками ногтей, сжали лекарство.

– Пей сейчас, а то опять потеряешь. Мы тоже полечимся немного, да?

Она поставила две стопки-наперстка и наполнила их жидкостью из хрустального графина:

– Не болей, Дима!

Я выпил, она снова наполнила стопочки. Мы ели и пили, Борька первым вышел из-за стола и даже сам ополоснул в раковине тарелку. Тамара дорезала еще колбасы, достала початую трехлитровку огурцов. Туалет у Тамары был на дворе, но скоро я стал выходить оправляться прямо на огород, под одинокую корявую яблоню. Непонятно, как вообще я вспомнил о матери и телефоне. Зарядник нашелся, но я уже было откровенно пьян. Уговорил себя решить все вопросы завтра и оставил телефон на проводе в розетке, не включая. Неожиданно и скоро стало темнеть, Тамара достала механический фонарь, зажгла парафиновые свечки. Но даже в этот момент я еще ничего не понял.