Получил в подбородок носком сапога. Под щекой песок оказался жестче, чем под ладонями. Где-то чуть выше скулы холодило кожу яблочное зернышко. Меня уже били по затылку и между лопатками. Перед собой я не видел их ног. Только проход в кухню, простенок и печной бок. Я пробовал подняться, но снова падал. Они кряхтели сверху, довольно гыкали, матерились. Из носа моего потекло, комната закачалась. Пол избы представился мне палубой.

Беляна. В этих местах столько леса. Кроме него больше ничего и нет. Сегодня его чаще везут железной дорогой. Складывают в поленницы, приковывают к платформам бревна. Поезда отвозят их куда надо и возвращаются. Беляна не возвращается. Беляна – ковчег для самой себя. Это тучное тело, полное свежего, оструганного леса. В сомкнутом рту беляны – зубы-брусья. Ее палуба, широкая, как торговая площадь, – это гладкие доски. В чреве ее люди, на спине – бревенчатые избы. Под животом беляны высокая вода.

На одном из берегов Ветлуги под слоем песка случайно обнаружилась одна такая. Не целиком, но, как говорят, в отличной сохранности. Мне даже пришлось писать об этом статью для своего информагентства. Невиданная редкость: беляна не бережет себя. Она собирается здесь, наполняется человеческими силами и мыслями, а потом единственный раз – плывет. Наверное, правильно сказать: идет. Беляна в инженерном отношении вполне себе судно. Только вот шлюпы и клиперы, линкоры и яхты не разбираются в сухопутных делах. Беляна разбирается. Там, куда она доходит, она остается навек. Домами, избами, храмами, дровами, круглыми годовыми спилами под чугунными котелками. Иногда беляны так прикипают к рекам, к Пыжме Малой и Большой, к Ветлуге, Волге, что отдают свою часть на производство других лодок, паромов или настилов для понтонных мостов. Но это бывает редко, и маломерки эти никогда не смогут подняться обратно по течениям на родину своей беляны. Последняя живая беляна смотрит из-под сырого песка. Люди хотят привезти ее в город, показать ей Кремль и Речной вокзал. Но беляна не способна ходить иначе, кроме как сама. А сама она идти не может. Или не хочет.

Как она оказалась здесь? Почему никто не позарился на ее тело? За закрытыми веками я видел большой огонь. Густой дым от него летит высоко. Его видно из Ветлуги, Пыжмы и Нижнего Новгорода. В монгольской степи кочевник отирает потный лоб, поднимает в небо глаза, видит черную тугую струю. Он думает: «Не может быть!» Но беляна и правда полыхает, чадит живыми сосновыми слезами. Она брошена. Огонь выедает ее, как скорлупку грецкого ореха. Измученный огнем ковчег цепляется за берег, вода опускается. Дно беляны соединяется с дном реки. Беляна покрывается песком и илом, не хочет, чтобы ее видели такой.

Я открыл глаза и увидел огонь. Кажется, эта дверца в печи называется подтопок. Она была открыта, из нее сочились свет и тепло. Со зрением вернулась боль. Сильнее всего – в скуле, на которой я лежал, видимо, долго.

– Вась, он очухался.

Мужики подошли ко мне, подняли под руки, усадили на пол. Резиновые сапоги на Владе показались мне смутно знакомыми, как и куртка на его плечах. Я опустил глаза и увидел свои босые ступни.

– Тут тридцать кусков. За мобилу твою потасканную косаря не дадут. Маловато будет. Здесь есть че?

Влад сунул мне под нос сберовскую карточку. Я напряг память: там было, но не много, примерно столько же, остальное лежало на накопительном. Но какого рожна мне об этом докладывать этим ребятам? Сейчас будут просить пин-код. Но на всех банкоматах камеры, их же возьмут за полчаса. Если успею рассказать.

– Есть? Я тебя спрашиваю.

Он ткнул меня в нос кулаком, я завыл от неожиданно острой боли, затряс головой.

– Сколько? Негусто, но хрен с тобой. Цифры какие?

– Не, Влад. Это он щас тебе сочинит, мы поедем, пока-чего, а он уже убечь успеет.

– Как он с бани убежит? Щас смотаем его – и под замок. Дождется нас, куда денется. Наврет, сам себе не рад будет. Да, Диман?

В баню не хотелось, и плевать на эти деньги, велика потеря. Я клялся, схаркивая кровавые сгустки, что все честно скажу. Василий кивал:

– Не обессудь. Только скажи – и домой поедешь. Мы ж не злодеи какие.

Василию словно было неловко, но во взгляде Влада я заметил странные злые искры, как от сосновых веток в костре. Я прикрыл глаза и назвал правильный пин-код.

– Честно-честно?

Влад улыбался. Я считал его золотые коронки под переломанным носом. Меньше, чем у Василия. Три сверху и одна-две – внизу. Это только то, что видно. Сейчас такие не ставят. Такие были у деда и у матери, до того как она решилась на металлокерамику.

– Пошли тогда на баню.

Он кивнул товарищу, и они снова двинулись ко мне, подхватили уже и почти подняли, но на полпути бросили, затаились. Я прислушался: за окнами затихал скрип калиточных петель и все громче становились чьи-то тяжелые шаги.

Мужики подняли меня, уложили на кровать, выдернули из-под моих ног ком одеяла, набросили мне на живот.

– Рожу вытри и лежи смирно!

Лежать я не собирался. Когда, согнувшись под матицей, в комнату вошел полицейский в форменном кителе, я уже спустил голые ступни на пол.

– Что, гаврики, кукуете? Где мертвец? За ним эти приехали… А это кто еще такой нарядный?

Василий поспешил ответить за меня:

– Да это родственник, говорит. Гохана. С города.

– Брат? Вроде малой еще для брата. И кто ж его так изукрасил?

Я провел у себя под носом. На пол посыпались чешуйки сухой крови. Я попробовал заговорить, прокашлялся и тогда только смог назваться.

– А! Так это вам я сегодня звонил.

Полицейский осмотрел избу. Взял со стола мой выключенный смартфон, банковскую карту и паспорт.

– Свободны! Кому говорю, свободны! Как у себя дома, блин.

Мужики засобирались, подхватили остатки «Трояра» и сала, кружку, теплый чайник. Влад ушел в моих сапогах и куртке. Его обувка – военторговские берцы на рыбьем меху, стоптанные вовнутрь, – остались у печки. На дворе мужики задержались – видимо, собирали остатки своего нехитрого хабара.

– Что ж вы, родственник, не сказали, что приедете?

Я пояснил, что звонил. Полицейский проверил входящие, удивился сам себе, кивнул на окно:

– Там ребятки приехали, за дядькой вашим. В район повезут, в морг. Пойду гляну и вернусь.

Он вышел, я поднялся. Прошлепал в кухоньку к умывальнику с треснутым зеркалом. Вид у меня был тоже треснутый. Нажал на сосок рукомойника, на ладонь упало несколько капель. Я размазал их по лицу, вытерся вонючим вафельным полотенцем. В избе было натоплено, но на деревянном полу ноги зябли. Я осмотрелся и кроме Владовых сапог ничего не нашел. Поборол отвращение, влез в них. Сапоги были мне велики размера на два, и я удивился, как этот прохиндей поместился в мои.

– Все, увезли.

Я не слышал звука мотора и спросил об этом полицейского.

– Так они на трассе машину оставили. За подвеску боятся.

Я представил, как по бугристой грязи просеки пробираются санитары с телом Игоря на матерчатых носилках. Он же огромный! Спросил, как можно такую тяжесть дотащить на себе?

– Не такой уж он и большой, дядька ваш. А им не впервой. Вы как, на похороны приехали? Отец ваш не собирается быть?

Я объяснил, что да, хотел помочь с погребением, что отца не будет, но теперь не знаю, как и быть.

– Обчистили-таки? Много? Можно, конечно, тряхнуть их, но ведь не сознаются же… А за церемонию не беспокойтесь. Тут все это просто делается. В Пыжме кладбища нет. Мать его, говорят, в Нижнем лежит. Хотите, конечно, везите туда. Не захотите – в районе чин-чинарем зароют в Баках. За бумажкой только съездить придется. Завтра – едва ли. Послезавтра. Вы торопитесь, наверно?

Я не торопился. У меня не осталось ни мыслей, ни сил. Была только головная и прочая телесная боль, жажда и усталость. Я старался удержать взгляд на лице полицейского, его фуражке, мелких черных глазах и густых бровях. Татарин или мариец. Марийцев здесь много. Этот лес – их лес, это их жаворонок-турий носится над заброшенным полем перед Большим озером. Он взлетает вверх и камнем обрушивается в сорную траву. Их черника-модо в детстве синевой пачкала мои губы. Теперь я не чувствовал своих губ. Они онемели и будто вдвое раздулись. Я прикоснулся ко рту.

– Вы как вообще? Нормально?

Полицейский теребил мое плечо. Видимо, он спрашивал меня о чем-то не в первый раз, а я не ответил.

– Темнеет, говорю. Если в город хотите, то это не раньше шести тридцати электричка будет. Здесь натоплено, ночуйте, а там решите.

Я кивнул. Полицейский попрощался. Я откинулся на сетку кровати и закачался на ее волнах. Ячейки отцовских сетей были крупные, я мог просунуть в каждую из них свою пятилетнюю ладонь. Отец сидел на табурете, курил без рук, морщился от дыма и плел. Сеть собиралась на полу буграми, я вытягивал складки и разглядывал узелки, набрасывал сеть себе на голову, смотрел из-под нее на отца, на выходящие из него облака.

Я уснул, один, в остывающем доме, с незапертой дверью и открытой печной задвижкой. Так я проспал до позднего октябрьского рассвета. Высунутая из-под одеяла рука то ли затекла, то ли замерзла. Я приоткрыл глаза и не сразу вспомнил, сколько мне лет. Я потрогал нос. Он болел, но не опух, и я решил, что это хорошо. Губы тоже за ночь как будто немного уменьшились.

Я поднялся на локтях, комковатое одеяло свалилось с груди, и я моментально продрог. Светало неуверенно, и можно было бы укутаться и проваляться еще час или два, а может, и заснуть. Но я вдруг разом вспомнил об Игоре, вчерашних моих мучителях и незапертой двери. Пришлось подняться.

Все остальное тело чувствовало себя приемлемо. Я думал, будет хуже. Первым делом я подошел к двери и задвинул железный, с три моих пальца шириной, засов. Сразу стало легче. Под лавкой у печи были свалены в беспорядке кривые полешки, куски оконных рам и старые газеты. Я не умел топить печь, но знал, как разводить костер. А еще знал, что как только дрова прогорят, не раньше и не позже, нужно закрыть заслонку. Этих знаний оказалось достаточно. Огонь на сухом дереве разошелся быстро. В тепле захотелось есть.

В кухне стоял старый холодильник «Свияга», видимо, давно обесточенный. И ничего в нем не было, кроме крошек, плесени и запаха кислого супа. В навесном шкафчике я нашел пакет с остатками пшена. Крупа была перемешана с опустевшими коконами мотыльков. Я выкинул ее в подтопок и тут же пожалел об этом: комнату наполнил пластиковый дым.

И больше ничего. Только чай, присохший ко дну кофейной банки сахар и немного соли. Бутылка просроченного растительного масла не в счет. Да, были еще сушеные гирлянды грибов, но я не умел их готовить. Я прошел по комнате обратно к кровати, услышал, как скрипнула под ногой половая доска. Посмотрел вниз и заметил кольцо погреба. Наудачу потянул за него, квадратный лючок подался. Внизу было темно, телефон подыхал, и я вспомнил про надворный фонарь, который вчера показал мне страшные ступни покойника. Я накинул невесть чей ветхий ватник с крючка у двери и вышел.

Выдохнул пар. Он был белым и густым. Бабушка говорила: если пар идет, значит, меньше тринадцати градусов тепла. Глаза скоро привыкли к полумраку, да и продухи пропускали свет. Закрыть их к зиме не успели. Фонарь скоро нашелся, и я понес его в погреб. Там в забившемся в угол коробе я нашел проросшую картошку и вполне сносную морковь. Ни кастрюли, ни ковша не осталось в доме. В выдвижном ящике чудом уцелел круглоносый нож с клеймом «Нерж». Тупой, но его хватило, чтобы отскоблить морковь. По уму ее бы еще вымыть как следует, и самому бы мне душ не помешал. Но не хотелось возвращаться на холод, не хотелось думать о ледяной воде, которую еще непонятно, в чем нести. Не спеша я съел три морковины, мне стало лучше.

Снова захотелось спать, но нужно было решать, что делать дальше. Решать, собственно, было нечего. Нужно идти на станцию и возвращаться в город. Бросить дом. Тут все равно больше нет ничего. Икону можно забрать, и тогда уж точно ничего не останется. Эти уголовники еще вернутся. Может, даже поселятся здесь. Будут спать на печи, плевать на пол, закусывать бормотуху салом и черствыми хлебными корками.

Я встал и посмотрел сквозь тюль в окно. Изнутри старая сирень и калиновые кусты перед домом казались страшно знакомыми, первозданными. Я и сам чувствовал, будто они узнают меня в ответ. Я отвернулся. Ну, допустим, останусь. Они вернутся, их будет больше, трое или даже четверо, а мне и двоих было довольно. Если не убьют, то искалечат уже по-настоящему. Они дикари. Знают ли они, что такое интернет, ОСАГО, демократия? Темными были еще при царе Горохе, получили свои крохи власти от большевиков, выучились читать и писать, а все равно темные. Да, я боялся их. Как не бояться, если не знаешь, чего ждать? Я так собак не боялся лет до четырех, пока мне не пришлось встать в очереди в бакалею за незнакомой теткой и ее таксой. Мама, как обычно, стояла в другой отдел. А я так любил всех, особенно пушистых, усатых, хвостатых. Я ко всем тянул руки: приласкать, погладить, угостить печеньем-рыбкой или сухариком. И тогда очередь была длинная, и такса была длинная. Я не видел в ней никакой угрозы и присел рядом на корточки. Но тетка всполошилась: «Уйди, мальчик! Это животное. Откуда нам знать, что у него на уме?» И так меня напугало это неведомое в голове этой маленькой и милой собачки, что я вскочил и смирно дождался маму и никогда больше не делился лаской с чужими животными. А своих у меня никогда не было.

Я решил, что прилягу и, как только в башке перестанет звенеть, встану и прямо так, в комковатом ватнике, пойду на станцию. Я закрыл глаза. И увидел лето. Русское лето с веселой рекой. С ивами по берегу, с водомерками и скачущей на боку рыбкой. Ветер раздувал рябь возле берега, а под этой рябью, ниже и глубже, шли черные мазутные поезда, стояли смоляные избы. Бревна их, влажные, покрытые мхом, крошились под пальцами. До самых окон их обступали полынь и крапива. Жили там темные люди глубины. Они пороли детей, топили котят, выращивали в полях смрадные мусорные кучи. Они были вечно пьяны и ничего не хотели, кроме как напиться и набить утробу. Когда они улыбались, я видел в их ртах мелкие черные зубы. Они не могли говорить. Они только размыкали и сводили челюсти, издавая дробный костяной стук.

Я вскинулся на кровати. В окно стучали.

Участковый терпеливо ждал, когда я приду в себя и отодвину засов. Только услышав мое приглашение, он прошел во двор – или в сени? никогда не понимал, в чем разница, – и оттуда в комнату, задержавшую меня своим теплом.

– День добрый! Как вы? Нездоровится?

Я объяснил, что все со мной в порядке и я уже собираюсь на станцию, а дальше – домой. Осекся, поблагодарил полицейского за беспокойство и вчерашнюю помощь. Голос мой скрипел после сна, спотыкался о разбитую нижнюю губу.

Он отмахнулся:

– Ладно. А домой – это хорошо. Это понятно. Но в чем же вы собираетесь…

Я понял, что он беспокоится о моей одежде, и утешил его, показав на ватник и новую, пусть и не по размеру, но обувь. Кажется, я не смог его убедить. Полицейский сжал губы так, что они исчезли с его лица.

– Вот что. Пойдете со мной. Я вам дам куртку свою списанную. И по обуви, может, что придумаем. И еще…

Он видел, насколько сильно я не хочу куда-то идти, тем более с ним. Но продолжал:

– Надо бы нам все-таки зафиксировать эпизод. Да кражу. А то эти чудики совсем распоясались. Надо бы им пообломать рога. Добро?

Я был не против менее постыдной одежды и понимал, что уродов, избивших меня вчера, нужно наказать. Но странная, с детства выученная тревога перед погонами и лампасами не давала так легко согласиться.

– Да ненадолго. Напишете скоренько, как что было, чайку попьете. А там…

Полицейский посмотрел на часы, наручные, на широком стальном ремне:

– Сейчас половина первого. Идти тут двадцать минут, на все про все полчаса. В час сорок пять электричка.

Чаю хотелось очень.

Участковый передал мне связку ключей. «У Игоря в кармане были, я достал, других не нашел». Я долго тыкался, но разобрался и запер входную дверь. Дворовый замок был навесным, я решил с ним не мучиться, вернул связку полицейскому, но тот не взял: «Мне-то они на что?» А мне?

Карман ватника, судя по размеру – Игорева, отяжелел от ключей. На каждом шагу они хлопали меня по бедру. Сначала незаметно, а под конец уже больно. Синяк будет. Шли мы и правда недолго, но этой дороги я не знал. Казалось, что мы забрали хорошенько влево от деревни, но все так же держались горизонтали железнодорожных рельсов. Я даже слышал оклик электрички встречному поезду.

Оказалось, участковый жил недалеко от лесопилки. Я никогда не был здесь раньше. Бабушка велела и не думать о таком приключении. «Разбойники там работают, лес валят-пилят и деток уводят». Разбойников я боялся, представлял их – в клетчатых рубахах, с бензопилами наперевес, пьяных, небритых и жадных до крови. Сейчас вокруг не было людей, только звук инструментов, имен которых я не знал, и густой, как воздух перед ливнем, запах древесины.

Небольшой домик полицейского смотрелся времянкой из-за обложившего стены сайдинга, но внутри оказался просторным срубом. Где-то на задах надрывалась собака. Полицейский положил фуражку на крышу холодильника, разулся, пригласил войти. Прихожая перетекала в кухню-коридор с раковиной и столом. Я скинул ботинки и присел на крашенный белой эмалью табурет. Участковый пропал в комнате и вернулся с ручкой и обморочно-зеленой тетрадкой, выдернул двойной листок.

– Пишите. И постарайтесь вспомнить точное время: когда приехали, во сколько вошли, кто и в какой момент вас ударил. И в какое место.

Я напрягся, но он успокоил меня:

– Нет, побои снимать не поедем. Это в район, а вы спешите. Да и ни к чему. Не забудьте опись в конце. Украли чего, говорю, напишите.

Он включил электрочайник. В кухне стало шумно, но уютно и будто бы безопасно. Я писал, припоминая, когда, куда и во сколько приехал, вошел, получил. Историю о том, как я вырубился на дворе, решил опустить, хотя не был уверен, что сознание тогда покинуло меня по собственной воле. Сапоги резиновые зеленые, одна пара. Куртка «Остин», одна штука. Денежные средства в размере тридцати тысяч рублей. Задумался, дописал: «00 копеек».

Участковый кинул в кружку пакетик, залил кипятком, велел пить с сушками: «Больше нет ничего такого», – и побежал глазами по моему листку:

– А зачем вы приезжали? Тут не написано…

Я почувствовал раздражение. Узнал о кончине дяди, собрался, приехал. Он кивал в ответ, щурился на мой кривой почерк:

– Да, это ясно. Но зачем?

Я свирепел. На настенных часах, изображавших наручные, доходило полвторого. Скоро поезд. Он поймал мой взгляд, повторил вопрос. Я выдохнул и сквозь зубы, как настырному неразумному, объяснил, что, если бы эти граждане не похитили у меня денежные средства в означенном количестве, я бы потратил их на похороны дядьки. Так я хотел, так собирался! Но не смог!

– И теперь вы уезжаете?

Я кивнул. Полицейский припечатал листок ладонью к столу, посмотрел на меня, будто снимая мерку.

Он вышел и вернулся скоро с синей зимней курткой, перетряс ее: не осталось ли шевронов или звездочек. Передал мне. Куртка была широка по низу, но села куда лучше ватника. Из обуви нашлись резиновые сапоги. Их я брать не хотел, очень уж много и без того. Попросил носки, какие не жалко, чтобы Владовы ботинки не были так велики. Сработало. Мы пожали руки, участковый нарочно внимательно посмотрел мне в глаза:

– Похороны будут в Баках. Приезжайте к районной больнице, часам к двенадцати. Вам все равно свидетельство о смерти забирать. Может, у вас получится до того сказать отцу. Дом неплох еще. Не знаю, как насчет продажи, но жить можно.

Связку ключей, мертвый мобильник и паспорт он переложил мне в карман. Я кивал, уходя мысленно по тропинке к рельсам и близкому поезду, но он все держал мою ладонь. И когда он ее выпустил, я вылетел из дома полицейского, будто сам вор.