Обращенные ко мне подошвами босые ступни были серые, как вода Большого озера за бывшим колхозным полем. Бабушка говорила, что сначала там сеяли овес, потом коноплю и лен, теперь там растет что хочет. Между пальцами ног выросли земляные курганы. От ногтей книзу сходили селевые потоки. На тыльной, невидимой мне стороне в курчавых зарослях вили гнезда большие белые цапли. В руслах морщин текли Пыжма обычная и Малая. По берегам росли купавницы, куриная слепота и вороний глаз. «Запомни эту ягоду и не ешь никогда, а костянику ешь, она красная». Но костяникой тут и не пахнет. Пахнет пихтовым болотом, мягким, по щиколотку, мхом, прелой травой. И козами пахнет. Откуда тут козы? Кто это кричит?

– Вставай, ты, песий сын! О, шевелится, стукни по щам!

Я открыл глаза и увидел нависшего надо мной Василия. Он явно не брился несколько дней. Сквозь кожу пробилась щетина, темная, как у юноши. Голубые умные глаза его смотрели испуганно.

– Слава те господи! Второго нам еще не хватало. Влад, помоги его в дом снести.

Я перекинул руки через шеи моих новых знакомых, поволок ноги следом за движением их прокуренных тел, а потом и сам пошел. Неверно, спотыкаясь. В избе закружилась и загудела голова, и я сел на то, что первое посчитал для того пригодным, – бабушкин сундук. Возле него на полу любил спать Полкан. Смесь овчарки с волкодавом. Несколько раз, оставшись один, я пытался подобраться к укрытой вязаной дорожкой крышке сундука. Пес рычал, хотя обычно он был мне другом, я обижался на него, притворялся, что иду гулять без него. Он всегда меня прощал, но к сундуку так и не пустил.

Влад отошел к клеенчатому столу и вернулся с кружкой, эмалированной: кустик земляники на боку. Кружка эта хорошо знала лес. Точно лучше, чем я. Земляники я в этих краях не помню. Здесь больше черника, клюква, брусника и гонобобель. Для них кружка была транзитной станцией между кустом и корзиной. Иногда в нее наливали молоко, ставили на печь и грели, а я пил.

– Пей, епта!

Сейчас от кружки пахло спиртом и чем-то похожим на шампунь. Я протестовал, но Влад упорствовал:

– Да че ты, как девка.

Василий на невысказанный мной вопрос пояснил:

– «Трояр», жидкость для ванн. Проверенная тема.

Но и этот аргумент на меня не подействовал. Я не пью. Да, совсем, да, никогда, ничего крепче кефира. Даже пиво. И безалкогольное не пью. Но это уже потому, что просто не нравится.

– Подшитый, что ли?

Влад разочарованно отступил с кружкой обратно к столу. Сам выпил с левой руки, прихватил обрубками пальцев на правой кусок чего-то серого.

– Меня баба, жива была, тоже шила. И торпеды, и гипноз. Херня все это.

Василий не сдавался:

– Может, чаю хоть?

Я кивнул, мужик метнулся в кухню, плюнул, выбежал из дому и вернулся с железным чайником. Постарше и ниже ростом, Василий уже нравился мне куда больше своего беспардонного товарища.

– Мы же не думали. Прибрали уже. Щас, закипятим.

Он ушел хлопотать на кухонку. Влад от выпитого разгладился, порозовел и будто смягчился:

– Это мы его нашли. Вчера Вася получил за квартал, стахановец. Ага, на лесопилке. Как будто тут есть чего еще. Ну, сгоняли до Ветлужской, взяли фунфырей и вот этой шняги. Сало. Будешь? Лан. Ну, пили ночь. Я встал поссать, светало уже. А Гоха как сидел вот на этом сундуке, так и вырубился.

Я поднялся, слишком резко.

– Да сиди уж. Или приляг, вон кровать.

Прилечь я не решился, но присел на волнующийся панцирный матрас.

– Ну, я сослепу думал, он встал уже. Глаза-то открыты. Говорю: «Че, не спится?» Подхожу, а у него язык навыворот и рожа серая. Потрогал, а он как сало вот: ни холодный, ни теплый.

Тошнило. Я кивал понимающе, говорить боялся. Представлять, о чем говорил Влад, совсем не хотелось. Я бегал глазами по избе. Из того, что я помнил, осталась всего ничего: белье на постели, дорожка на сундуке и такая же, но подлиннее, на лавке у печи. Над ней – гирлянда из сморщенных грибных кусков, метелки каких-то трав. Пыли на них столько, что и цветы, и стебли единого тусклого цвета. С полатей свисает край бурого одеяла. После бани меня усаживали на него, пока не просохну. Самое светлое пятно – кружевная салфетка под иконами в красном углу. Мебели, кроме уже означенных лавки, кровати, стола и сундука, – шаткая этажерка с фигурными балясинами. Раньше на ней стоял телевизор.

Влад дожевал сало, продолжил:

– Васю растолкал. Так и так. Говорит, вызывай ментов. А че я-то? Я и так отмечаюсь раз в месяц. И с чего звони? С валенка? Послал его до баб Раи. Да, через дорогу. Не, жива! Девяносто два года бабке. У ней мобила, внук дал. Ну, вызвали Епифанова. Участковый, да. Он чрез полчаса уже тута. Да что он сделает. Сам набрал «ноль-три», а они говорят, нет машин, ждите. Вот, с час ехали. Не забрали, потому что в больницу только возят. Говорят, труповозку ждите. Ну, мы, пока ждем, пошуршали малеха. Хлам один. Ну, железки разве. Что можно было, Гохан пропил, как мамка его померла. С Никиткой.

– Влад, кружку дай!

Василий кричал с кухни. Нарочно медленно Влад плеснул себе, выпил, сунул в рот сало и протянул руку с кружкой в сторону кухни.

– Те че, встать впадлу?

– А те подойти?

– Тьфу ты, щегол!

Василий выхватил кружку, налил воды из пластикового ведерка, ополоснул, вылил получившиеся подонки на пол, наполнил кружку кипятком.

– Горячо, горячо!

Он взвизгнул неожиданно тонко, выпустил кружку на клеенку стола, расплескав немного. Вытер руки о штанины, перегнулся к подоконнику за пестрой картонной коробкой, кинул в кружку жменю заварки.

– Ща, настоится, погоди.

Лишенный кружки, Влад глядел сиротливо, скучал, ковырял в зубах ногтем мизинца:

– А ты, племянник, чьих будешь?

Я не понял вопроса.

– Ну, с какой стороны?

– Да че ты мелешь? У Гохана один брат был. Никитка – бобыль.

Василий перебил:

– Не. Дядька он его был.

– А-а-а! Так ты этого сын, как его?

– Мишки. Мишки Тарасова.

Мужики переглянулись, и никто уже больше ни о чем не говорил и меня не спрашивал.

Я таращился на заточенную в стеклянный киот икону. Она одна никак не изменилась. Подокладный Николай Угодник. В лес ли, в город ли, даже просто до магазина в село, куда бы мы ни собирались, бабушка молилась: «О, всесвятый Николае, угодниче преизрядный Господень, теплый наш заступниче и везде в скорбех скорый помощниче! Услыши нас, грешных раб Божиих». Я повторял за ней, и больше всего в этом святом нравилось мне, что он теплый. Хотелось подойти, взять киот, открыть икону и впервые посмотреть на нее вблизи. Я приготовился уже встать, но Влад спросил:

– То есть мы вот это правильно понимаем, что батя твой Гохана на бабки кинул?

В кружке еще был чай. Я цедил его между мыслями и не сразу понял, что лучше бы мне поспешить. Без топлива Влад делался тугим, как футбольный мяч. Я слышал, как он скрипит зубами. Я пожал плечами. Выходит, да, так и есть. Обещал приезжать, да перестал. Обещал давать деньги, но извел их. Значит, да, наверное, кинул. Но ход разговора мне не нравился. Я приложил кружку к губам, начал пить. Дно поднималось все выше, и скоро я перестал видеть моих собеседников. Хотелось задержаться в этом положении подольше. Рот набился чаинками. Они налипли на губы. Я опустил кружку, вытер рот ладонью. Холодные чайные хлопья остались на пальцах. Я спрятал их в кулаке.

Влад подхватил кружку, выгреб прямо на стол остатки заварки, налил и выпил. Про сало он в этот раз не вспомнил, сразу обратился ко мне:

– Ну, так выходит, ты Гохану пол-ляма торчишь?

Такой переход не казался мне логичным, но теперь я уже не сомневался, к чему идет дело. Я встал, в глазах снова потемнело, но дожидаться было нечего. Сейчас направо и в дверь, а оттуда…

Как раз справа мне и прилетело. И не от нервного Влада, а от ясноглазого тихони Василия. Я этому удивился и даже как будто обрадовался. Умеет жизнь удивлять. Я приземлился на колени. Дощатый пол передо мной, очевидно, со смерти бабушки ни разу не мыли, хорошо, если мели. Крошки, косточки куриц и рыб, семечки яблок, земля и песок. Я поднял лицо, но тут же получил в подбородок носком сапога.