Никуда сегодня не пойду. Даже к милой моей Томе. Я отправил ей сообщение, она долго не читала, видимо, как обычно, забыла зарядить телефон. Я прилег на кровать, только чтобы чуть успокоиться. Передо мной на обточенных снизу ногах стоял стол, за которым Влад пил свою бурду, играл в карты, резал сало. Я закрыл глаза.

Не было видений или мучительных снов. Просто пришла самою собой мысль, что здесь я пока еще никогда не был ни счастлив, ни вполне здоров. А мог бы? Утром еще казалось, что точно смогу. Что же теперь? Влада нет, и нет его в том числе и по моей вине. Плохой ли, хороший. Разве заслуживает человек, хоть какой, смерти в одиночестве, в камере на жесткой койке? Мог ли я сделать что-то? Поехать в район, дать очередные показания, дать денег, в конце концов. Помогло бы это? Сдались мне икона, старуха. Черт бы с ними! Я поднял глаза. Из красного угла с высоты смотрел на меня суровый в вечерней тени лик Николая Чудотворца, заступника всех странников, заключенных и детей без родителей. И я заплакал, как заплутавший путник, как лишенный свободы преступник и как круглый сирота.

Пробудился я резко, с пугающим сердцебиением и чувством, что времени мало. Мало, мало, очень мало. Но спроси меня, для чего мне не хватает времени, не ответил бы. Облака ползли низкие, оттого за окном света было с козий хвостик, хоть и не вполне еще вечер. Тамара прочитала мое сообщение, но не ответила. Можно было написать ей что-то еще. Или вовсе сорваться и заночевать под ее воздушным одеялом. Я же так этого хотел. Но она точно почувствует, что со мной неладно, спрашивать будет, а ответить мне пока нечего.

Я похлебал воды, ополоснул лицо. Попробовал зажечь свет, но от этого желтого лампочного уюта стало только тоскливее. Я снова лег и опять встал. Все казалось, что возле дома кто-то ходит. Константин рассказывал жуть о волках и медведях, о забегающих на двор лисах и ласках. Я вспомнил о Дочке. Она, кажется, тоже тревожилась. Милая. Я вышел к ней на двор, видел свое отражение в ее чудных вертикальных зрачках, гладил ее по загривку, между пальцев оставались длинные жесткие волоски. Мне бы лучше ее любить, чаще чесать, не забывать иной раз сварить отрубей. Но я так и не поймал этот ритм деревенской жизни, многому не научился еще, не привык к тому, что это умное существо так сильно зависит от меня, так на меня надеется. Разве готов я быть в ответе за еще чью-то жизнь, если даже с козой не могу сладить? Я пообещал Дочке каши и вернулся в избу.

На дворе я забыл о странных звуках снаружи. Но пока думал, топить ли печь, пока кипятил воду и варил овес, снова слышал, как с улицы будто стучат по бревенчатой стене или скребутся по полу. Ветер разошелся, и все свои тревоги я решил списать на него. От теплого пара над кастрюлей стало спокойнее. Я все-таки развел в подтопке огонь. После лета стоило бы проверить трубу. Но дым, сперва поваливший в комнату, скоро выпрямился к небу. Готовую кашу надо было остудить, и я выставил ее за дверь.

Завтра, обязательно завтра надо без предупреждения зайти к Томе. На Ветлужской милая белая бабушка продает георгины и гладиолусы. Я до сих пор не знаю, какие Тома любит цветы и любит ли вообще. Но я все равно куплю. Я расскажу ей о Владе. Наверное, это эгоистично, но иначе придется врать, как, бывало, маме. Томе я врать не хочу. У нас все только начинается. Интересно, где его похоронят? Там же, где Игоря? И как теперь Василий?

Я схватил телефон, открыл чат с его дамой сердца, в который часто Влад отправлял сообщения типа: «завтро в восемь у Митрича» или «будиш в Баках возьми кваса. тарчиш мне три сотки не забыл». Под квасом он понимал любые пригодные к употреблению спиртные напитки. Каждый раз эти сообщения оставались без ответа. Но Василий всегда оказывался, где положено, в восемь, привозил из Баков квас и другие жизненно необходимые вещи. Я и сам пару раз писал. Вот: «Добрый день! Передайте, пожалуйста, Василию, что завтра мы решили не собираться на прополку. Владислав не сможет. Благодарю». И что-то еще в том же роде.

Я стал набирать сообщение, но потом представлял его таким же, отправленным, но навсегда неотвеченным, и впервые сам набрал номер для связи с Василием. Через три гудка мне ответил низкий женский голос:

– Але!

Я представился. Женщина прокашлялась.

– Я не поняла, чего вам надо, Дмитрий?

Она была пьяна и говорила вязко, залипая на гласных. Я попросил Василия.

– А! Так нету его. Не знаю, когда будет. Он передо мной не отчитывается. Сказать ему чего?

Я скомканно поблагодарил и сбросил вызов с ясной досадой. Я ведь был готов сейчас все ему рассказать, объяснить, может быть, выслушать проклятья. Василий, кто еще мог бы понять меня теперь? Он не такой резкий, как Влад, и неглупый. Он бы выслушал и простил. Может, принес бы квасу, теперь я бы не отказался. Может, он перезвонит или придет? В мысли этой мне почудился выход из нынешней моей ямы.

Снаружи снова что-то стукнуло. Наверное, Дочка, чуя кашу, от нетерпения бодает загородку. Подожди, милая, обожжешься же. Я вышел, опустил палец в овес, стерпел. Ладно, давай ужинать. Я зашел в уклет, поставил кастрюлю на солому и вышел.

Я ведь и сам ничего толком сегодня не ел. В ящике были пряники, уже довольно твердые, но сносные. Я съел два, запивая водой, закрыл печную задвижку над углями и снова лег. Было тепло, я успокаивал себя, представляя наш будущий с Василием разговор, цветы, которые куплю Томе. Этой осенью должно быть много грибов. Мы пойдем вдвоем. Может, и Борьку возьмем, но он быстро устает. Надо купить ему велосипед, пусть учится, полезно для развития, и нервы успокаивает. Велосипед представлялся мне голубым «Школьником», типа того, что на седьмой день рождения подарил мне отец. Где теперь достать такой? Конечно, у Борьки будет современный велосипед, с ручным тормозом и скоростями. А еще надо лодку. Ходить по Ветлуге, кидать спиннинг и просто гулять, дышать лесом, запахами прелой листвы, грибов и кострового дыма.