Утром случилась суббота, пасмурная и прохладная. Я пожалел, что на ночь не закрыл окно, согревался, глубоко дыша под одеялом, никак не хотел вставать. Возможность валяться в постели, сколько хочется, радовала, как в детстве. Но от простуды остался небольшой кашель, тихо лежать не получалось. Я дохал и кряхтел, а там, за стеной звуки эти волновали Дочку. Так и выходит, что свобода наша даже на воле ограничена.

Я только успел одеться, а по лестнице уже стучали частые шаги. Я их узнал, улыбнулся и выдавил прямо в рот горошину зубной пасты. Тамара налетела на меня, обхватила кольцом, вжалась носом в мою грудь. Я проглотил мятную слюну и подул ей в макушку. От волос пахло утром, влажным, совсем уже осенним и грибным. Мы целовались взахлеб, и, когда я уже готов был перейти к следующему шагу, Тома остановила меня:

– Я в термосе суп принесла. Только сварила!

Я рассмеялся. И все же была какая-то чудаковатая прелесть в том, что она старше и что жизнь ей досталась не в пример моей, если не горькая, то кислая с неприятным пасленовым привкусом. При этом не было у этой женщины большого опыта жизни в любви. Поэтому она все еще могла бежать ко мне, как девочка, но уже умела варить суп, как мать. Я сидел за столом, следил за ее милой суетой, любовался ее руками, округлыми и белыми ладонями.

– Тома, а ты знаешь, что у тебя ручки, как сметана?

– Ой! А я думаю, чего я забыла. Сметана у меня третий день открытая, ты бы хоть доел с супом-то.

Мы посмеялись вдвоем, а потом уже она сидела и наблюдала, как я ем.

Стыдно, но о Дочке я вспомнил только через несколько часов. Тома дремала у меня на плече, я аккуратно подвинулся, подсунул ей под голову подушку. Бедная моя девочка. Видно, не спала, пока я отсиживался в изоляторе.

Когда я накормил козу и вернулся, Тома уже оделась:

– К Борьке пойду, обедать. Ты тоже приходи, ближе к вечеру.

Я обнял ее, отпустил и смотрел теперь, как она на цыпочках выходит из моей комнаты. Пол и впрямь не располагал к тому, чтобы ходить по нему без обуви. Во время обыска натоптали, нанесли земли, песка и опилок. Я взялся за тряпку и ведро. До обеда вычищал из дому следы полицейских, оброненные на пол крошки хлеба, с которым Влад ел свои вонючие шпроты в тот самый вечер, табачную требуху, которую курил Василий. Нужно обновить умывальник, купить брус и попробовать по видеоурокам вырезать недостающие балясины для крыльца. Баню бы тоже надо новую. А то Борька в этой весь перемажется мыться. Большую надо и белую. С туалетом тоже давно пора вопрос решать. Яма сколько лет без ухода, да и сама конструкция-скворечник не кажется надежной.

Никогда я не любил домашних забот и Ольгу упрекал за мелкие мещанские мысли. Какие ламбрекены, какие антресоли и жалюзи? От одних слов воротило меня в той чужой, не моей квартире. А теперь я как будто нащупал связь между счастьем и домом. У меня начинал появляться план, карта с дорожками к этому счастью. А главное, я чувствовал в себе силы для действия.

Увидеть Константина сегодня я не ожидал, поэтому очень удивился, когда его «Нива» затарахтела под моим забором. Он хлопнул дверцей и стал звать меня:

– Дима! Выйди, а! Разговор есть.

По голосу понятно было, что ждать он не может. Я отпустил в таз с водой скользкую тарелку и вышел к нему, отирая пальцы о штаны. Он заговорил вперед всех моих вопросов:

– Руку нашли. На Большом. Съезди, глянь. Там, конечно, непонятно ничего, столько времени, но вдруг.

Какую еще руку?

– Да хрен его знает! Че полегче спроси. Криминалист сказал, мужскую.

Не возвращаясь в дом, я сел на пассажирское, и мы выехали в заброшенное поле.

– Грибник нашел. Ну, грибница. Грибничка. Ты понял, бабушка с ножом. Подошла к озеру, как говорит, руки помыть. А там она.

Только рука?

– Пока да. Сейчас из района ждем ребят с собакой. Может, еще чего найдется.

Больше ничего не нашлось. Только распухшая, серая рука, не похожая ни на руку отца, ни на руку вообще хоть какого-то живого человека. Колец отец не носил. Обручальное так и осталось у матери в бочонке с ее «драгоценностями»: бабушкиным перстнем с фианитами и тоненькой, в волос, золотой цепочкой. В таком, утопленном, виде я, наверное, мог бы узнать спину отца, лопатку, на которой в армейские годы он набил себе танк. Но теперь была только кисть, и я ничего не мог сказать. Тем более что смотреть на нее долго было тяжко от нестерпимого запаха и вида оставленных на коже царапин, проколов и укусов. Оканчивалась кисть запястьем, похожим на многожильный кабель, разорванный немыслимой силой.

Приехали еще полицейские, но в этот раз мне много вопросов не задавали. Фотографировали место обнаружения и находку, пускали вокруг озера низкорослую ищейку неизвестной мне породы. Константин попросил дождаться его, я был не против. Дорогу до Большого размыло дождем, а теперь еще ее размазало колесами полицейских машин. Идти по такой жиже означало выкинуть нафиг мои последние городские кроссовки, которые я, не подумав, напялил в лес.

Пока люди в форменных куртках обходили озеро, окликали друг друга, курили, звонили кому-то, я топтался на берегу. От безделья в траве и высоком рогозе я стал примечать мелкий мусор, оставленный рыбаками и туристами, ржавые консервные банки, брошенные пацанами дырявые автомобильные камеры, не годные больше на роль спасательного круга. Я поднял было выгоревшую упаковку из-под мороженого, но проходивший мимо полицейский окликнул меня:

– Э! Не трогайте тут ничего, следственная группа работает!

Пришлось положить слюду обратно. Непременно потом, может весной, нужно прийти сюда с большими мусорными пакетами и собрать весь этот срам. Не ради какой-то там заботы об экологии. Просто потому, что в доме не гадят. Можно еще специально поставить ведро для городских приезжих. Если уж им никак не унести с собой свою грязь. Можно беседку сколотить, мостки рыбацкие, тропинку отсыпать хоть тем же битым кирпичом. Хорошее же место, не хуже, чем в Сартакове или в Ворсме. Так и в Сартакове давно ли чего появилось? Люди, люди делают место. Может, и мне попробовать? Не сразу, конечно, постепенно. Даже если отец остался там… Тем более если отец остался там.

Мне не пришлось ждать долго. Константин, от которого я ждал, как обычно, комментариев, молча прошел мимо и махнул в сторону «Нивы». Мысли мои вертелись вокруг отвратительной находки, и я очень удивился, когда уже возле моего дома полицейский сказал-таки через слишком долгие паузы:

– Тут ребята сказали. Влад-то. Того. Ночью сегодня. Или утром, не понял я. Вроде как вечером был здоров, пришли будить, а не встает.

Константин поджал губы, приплюснул ладонью ближнюю ко мне щеку, будто зуб у него болел. От этой растерянности его и от того, что в который раз здесь произошло непоправимое, я не находил слов. Мы молчали слишком долго. Он откинулся на сиденье и неподвижно смотрел, как по кромке вдоль забора ходит ворона. Иногда она замирала, резко въезжала носом в землю и снова поднималась.

– Земля размокла. Червяки полезли. Вот она и ест, пока тепло.

Я кивнул. Хотелось обнять Константина, похлопать по спине, но я сказал только, что обещал сегодня зайти к Тамаре, и попрощался дежурно. Он кивнул, как мне показалось, с благодарностью.

Конечно, я уже решил, что никуда сегодня не пойду.