Вечером пришел Константин.

Я обрадовался и удивился.

– Раскололи мы товарища твоего. Ну, который побитый. Он теперь еще чуть больше побитый, зато вину признал в полном объеме. И кляуза его на тебя куда-то потерялась. Весь день искали, так и не нашли. Чудеса!

Он подмигнул мне, и я, уже успевший крепко по-братски его обнять, присел обратно на койку.

– Чего ты? Дело улажено. Жалеть их нечего. Тем более ты знаешь, как все было на самом деле. Жалко, что второго подтянуть не вышло.

Кого? Василия?

– Ага. Железный мужик. Никакие меры воздействия не берут. Но так он же и не при делах, как я понял?

Я кивнул. Что же теперь будет с Владом?

– Ну, сам смотри. Бабушку он, допустим, пристукнул по неосторожности. Еще от тебя у меня на него заява старая – это, считай, будет плохая рекомендация от участкового, но и черт бы с ней. Он же заодно выложил, что и отца твоего грохнул, в смысле убил. Прошу прощения. Так что лет на пятнадцать уедет.

Этого не может быть.

– Как видишь, сознался…

Нет. Не может быть такого, чтобы Влад моего отца…

– Такие вопросы и правда лучше оставить на совести следствия. Я свою работу сделал. Чего сидишь? Понравилось?

Константин оглядел комнату. В довольстве собой он даже позволил себе плюнуть в угол, чего я раньше за ним не замечал. Я должен быть благодарен ему. Но я почему-то не мог разделить его радости.

Мы вышли на свет. В камере тоже было не вполне темно, но в открытом пространстве, под ясным августовским небом, глаза резало жестко. Я жмурился, подставлял ко лбу ладонь. «Нива» полицейского ждала тут же на парковке.

– Ну чего, куда тебя доставить? Тамарка в курсе, заждалась, наверно, а? Ты чего какой смурной, Дим? Воля не мила? Или случилось чего там, так скажи, разберемся!

Он кивал на оставшийся позади изолятор. Случилось ли что там? Очевидно, случилось, только не со мной. И не было у меня никакого злорадства, только отнявшие все слова испуг и оцепенение. Я попытался ответить, но слова застряли в горле. Закашлялся и повторил: «Отпустите его».

– Кого? Владислава? Отпустим, и что дальше? Другого виноватого искать придется. А ты, говоришь, не виноват. Он, говоришь, к старухе ходил, так?

Я кивнул.

– Ну и все дела!

Но с моим отцом…

– Слушай, это уже не наше дело. Я тут ни при чем, если тебе важно знать. Это тамошние ребята работают. Чего ты переживаешь? Если он не убивал, разберутся они. Тем более что, как я понял, без тела привлечь его будет сложно. Эй, ну хорошо же все кончилось!

Я кивал. Константин с каждым поворотом на Пыжму все больше терял свое победоносное настроение.

– Я же для тебя стараюсь. А ни спасибо, ни насрать.

Мне стало стыдно. Теперь еще и за это. Я объяснил, что все понимаю, вижу, что только благодаря ему я теперь на свободе. Но как будто вся эта история…

– Да проехали уже! Дима! Ты кого жалеешь? Знаешь, за что он первый срок сидел? Девку в лесу нашел. Городская, заблудилась. Заманил к себе в дом и четыре дня не отпускал, чего только ни делал с ней, пока уже родители девчонки не приехали на Ветлужскую и не подняли всех на уши. Хороший человек, да?

Какой бы ни был. Я же не ребенок. Понимаю, что признался он не просто так.

– Обыкновенные рабочие методы, даже не вникай. Хотя, знаешь, я в чем-то тебя даже понимаю. Мне вот тоже дико, например, что теперь детей бить можно. Своих, конечно. Чужих все еще нельзя.

Константин хмыкнул. Я решил поддержать беседу, спросил: «Как так?»

– Ну как? Даже вот вчера я ездил. Прилетает вызов со скорой. Мальчишка без сознания, конфликт с отцом. Вызвала соседка. Она в огород вышла, а мать этого пацана по улице носится в ночном белье: «Спасите, убивают». Оказалось, сожитель ее решил пасынка поучить. А у нас если вызов такой, то и полиция, и инспектор по делам несовершеннолетних, всех подключают. А зачем? Приехал я, с фельдшером в дверях столкнулся. Дали пацану нашатырь, стал как новенький. Только трясется и бледный. Поговорил с родителями. Так, мол, и так. Ребенок к порке непривычный, с перепугу свалился. Мать спрашиваю: «Чего ж вы голосили на все село?» «Испугалася», – говорит. Отзвонился инспектору с формулировкой «воспитательный процесс», коротко описал ситуацию. И чего, ты думаешь, теперь им за это будет? Ничего, конечно. И ладно, это редкий случай. Экзотический. Чаще случается, что на вызове дети от этого воспитательного процесса в синяках один другого светлее. И все равно в дела семейные мы встревать не должны. Но так это дети, их всегда жалко, а ты уголовника жалеешь. Ну, куда тебя? На Сияние?

Я все еще был простужен и очень хотел помыться до того, как идти к Тамаре и вообще куда-то.

– Помочь с баней?

Я представил, как буду носить воду и дрова, ждать полтора часа, пока дрова прогорят и немного схлынет жар, и устал окончательно.

– Я ее тебе раскочегарю и поеду, лады?

Константин – неплохой человек. Я даже не понимал, чем заслужил такую о себе заботу. Но что, если бы своим другом он считал не меня, а Влада?

Я успел задремать, пока Константин шептался в сенях с Дочкой и хлопотал на задах. В избе я слышал банный запах и дух уже прохладного осеннего вечера. Перед уходом полицейский вскипятил мне чаю.

– Бывай. Завтра я весь день в разъездах, скорее всего. Сегодня никуда не успел. А в воскресенье заходи, отдохнешь, мозги у тебя немножко на место встанут, и поговорим.

Я хлебнул горячего и уснул. О бане вспомнил ближе к ночи. Будь жива бабушка, не пустила бы в двенадцатом часу мыться. Как и в лесу, на бане ночью нечистый хозяйничает и давит людей. Но я, как в простыню, завернулся в свое критическое мышление, вскочил и поспешил ополоснуться, пока вода не выстыла совсем.

Раньше, в детстве, когда в баню друг за другом шли четверо, а то и пятеро человек, воду и тепло нужно было беречь. Теперь же я плескался, как пес, опрокидывал на себя таз за тазом. Может, оно и к лучшему? И не просто так Влад сейчас там, в камере, такой же, как та, что недавно была моей. Чешется, отлеживает себе на жестком то плечо, то бедро. Я не просил его трогать бабушку. Да, я хотел назад свою икону. Но они могли сходить, спросить и отступиться, как это сделал я сам. Я бы не огорчился. А с отцом разберутся. Так-то и я не знаю точно, где он теперь. Ничего, кроме какого-то дикого чутья моего, не говорило о том, что он так и остался на дне Большого. И все-таки нельзя списывать со счетов… Едва ли так, да. Но чисто теоретически… Влад же мог? Вот пусть и разбираются.

Я вышел в предбанник и понял, что забыл чистую одежду и полотенце в избе. До дому брел нагой, мокрый и успокоенный. А небо было звездное, как больше никогда в году. Луна огромная. И здесь под этим небом я был один.

И жить-то, оказывается, можно. И так жить, и еще миллиардом возможных способов. Мой способ можно было сделать чуть лучше. Забрать Тамару с Борькой к себе. Расстроиться, как говорили раньше, расширить дом. Земля? Валом этой земли, только работай. Комнату мамину продать, вот и деньги. Я шел и мечтал впервые, кажется, с института. Тогда все было впервые и без помощи родителей. И теперь. Я остановился на пороге, в последний раз запрокинул голову к небу. Я не верил в Бога-творца, но чувствовал, что мир устроен чуть сложнее, чем кажется. Иначе откуда столько вторых шансов, которые подкидывает мне жизнь?

В уклете заволновалась Дочка. Кажется, она тоже чувствовала, что мне лучше. В яслях осталось совсем немного каши, которую я попросил Константина дать ей перед уходом. Коза здорово выросла за лето, отпустила гладкую длинную шерсть. Я уже пробовал раз ее чесать, но пока не приладился. Дочка моя, Дочка. Я поцеловал ее в розовый нос. Она фыркнула и отскочила высоко-высоко, совсем по-детски. Я вошел в горницу и погасил свет. Поживем еще, посмотрим, что там будет утром.