Неопрятного вида старик моему появлению был рад. Сначала он разглядывал меня пристально. Не стеснялся, подходил до неловкости близко, чуть не касаясь. Очевидно, заботливые полицейские при приеме помыли его, переодели и выбрили, но это как будто не сделало деда чище. От запаха его тела меня тошнило, и я, как мог, отогнал бродягу от себя. Наверное, даже чересчур резко.

– Чего ругашься, а? Я поздороваться, а он ругаться!

Я с отвращением пожал протянутую руку.

– Эх, барин, чистоплюй.

Я пригляделся к нему. Что-то в его лице вдруг показалось мне знакомым. Меня колотило, но уже не от страха, а от растущей от минуты к минуте температуры. Я неловко извинился, сказал, что, кажется, простыл и не хотел бы заразить его.

– Зараза к заразе не прилипат!

Дед широко провел рукавом под носом. На ткани казенной рубашки остались скользкие следы. Я вглядывался в его лицо и на дне глаз видел плаху.

– Возвернул? Иконку-то?

Он смеялся. Я присел напротив и смотрел, как прыгают на лице старика морщинки, пока не засмеялся сам. А правда же! Икону-то я вернул. Из-за нее я здесь, из-за нее теперь мне грозит лишиться свободы. На сорок восемь часов, а там, глядишь, и подольше. Я провалился в жидкий ветлужский песок, оступился мимо болотной кочки. И теперь чем сильнее я стараюсь вылезти, тем крепче меня держит.

От бессмысленного хохота заболел живот. Я успокоился, потрогал свой лоб. Он оказался мокрым и ледяным.

– Да, барин, совсем ты раскис. Не выйдет из тебя доброго казака.

Тут и спорить было не о чем. Но ведь расквасил же я Владу его и без того сколько раз ломанный нос. И я спросил: «Почему не выйдет?»

– Ну как? Телом слаб, значит? Это раз. Духом тоже не орел. Это два. Был бы еще хоть умом силен. Но и тут Господь обделил.

Я понимал, что старик – обыкновенный сумасшедший бомж, и нечего бы вообще с ним разговаривать, тем более слушать его бред. Но бессвязные оскорбления его почему-то обижали. Я вытянулся на койке и отвернулся к стене.

– Что? Правда глаза колет? Я-то знаю, пожил на свете и всякое видал. Вон как с атаманом Пономаревым мы по Ветлуге прошлись нашими десятками, подергали таких, как ты, за бороденки!

Бомж оказался не просто сумасшедшим, а сумасшедшим историком. Я старался ничем не выдавать, что слушаю его. Просто ждал, когда он прекратит.

– Вы ж на нас глядите, как на скотину. Да того хуже! Как на яму выгребную. Вроде и есть она для пользы дела, но смердит. Откуда ж тогда знать вам, чего мужику надо? По вашему соображению, лучше нет целым днем полеживать, книжки читать. Или до Парыжу ехать, башкой по сторонам вертеть, глазами лупать: «Ох, лепота! Не то что в нашем сраном селе». Вот вам и запало в ум, что, ежели вывезти мужика тоже до Парыжу, выучить его грамоте, то все! Будет он счастливее вашего, и во всем краю счастье прибудет.

Я впервые с тоской подумал о своем пыжменском доме. О том, как часами лежал на кровати и слушал, слушал. В деревенском воздухе оказалось намного больше звуков, чем я смог заметить сразу. Тишины не было почти никогда. Разве что в полдень в большую жару и под самое утро. Вечное это многоголосье не тревожило. Как и фоновый городской шум, оно стало домашним, добрым. Очень хотелось вернуться к нему теперь.

А старик все говорил о счастье.

– У мужика оно, может, совсем не такое, счастье-то? Вам бы спросить да послушать. А нет! Вам лучше знать, вы ученые.

Я повернулся к нему и спросил с раздражением: «Ну и что? Счастлив ты в проссанных штанах на скамейках спать?»

Старик снова рассмеялся, и я готов был уже вскочить и вмазать ему по челюсти.

– А не твое это дело. Счастливый мужик али нет. Он сам с собой разберется.

Он замолчал. Я прикрыл глаза. Под щекой покрывало кровати казалось приятно-прохладным.

Беляна больше не плыла. Течение принесло ее к рыбачьей заводи. Много лет назад в половодье часть берега оползла, и местные парни устроили себе на получившейся отмели место для ужения. Сначала беляна зарылась в песок носом, но все еще изредка виляла кормой. После дождей и первых заморозков улеглась на дно крепко.

На беляну ходили глядеть. Особенно когда отпустила горячая страдная пора. Ребятишки прибегали, спускались к самому угольному остову, засучив рубахи, босые подходили поближе и даже пытались высвободить бревно или досточку бывшего ковчега. Мужики тоже чесали бороды, думали, не вызволить ли беляну, хоть по частям. Но так и не собрались до зимы. А с первым половодьем беляну стало не узнать. Измученное тело ее занесло ломаными больными деревьями, патлами прибрежной травы. Днище еще глубже ушло в песок. Бревна покрылись скользкой водорослью. Теперь к беляне не приходил никто, кроме рыб и водомерок.

Год от года прибывало песка и ила. Но беляна под ними была цела. Настолько, насколько смогла она себя сберечь после пожара. По Ветлуге спускались другие беляны, целые, крепкие. Они замечали беляну под песком, старались не смотреть на нее, проходили скорее мимо. Жизнь белян короткая и всего одна. Некогда останавливаться.

В горячем своем сне я слышал, как стучали двери и шаги, как откликались друг другу грубые голоса, но открыть глаза не было сил. Когда я, наконец, смог оглядеть свою камеру, старика уже не было рядом. Следующие сутки я оставался один. Изредка, но как будто чаще, чем следовало, заглядывали люди в форме. Они, кажется, поняли, что мне нездоровится.

Похолодало еще сильнее, голова не болела уже, но реальность вовсе смешалась со сном. Хотелось пить, я поднимался, хлебал из жестяной кружки то ли воду, то ли жидкий безвкусный чай. Тошнило. Я присел на кровати, готовый метнуться к туалету, если станет вовсе худо, но обошлось. Так и заснул полулежа.

Затянул меня нелепый сон, где я снова струился в траве, чувствовал брюхом землю, собирал на брюхе холодную мантию из росы. Лето прошло. Было оно в этот год жаркое, сытное, но ни одно лето еще не отменило наступление зимы. И эта забота извечная о теле своем перед наступлением холодов привела меня под выстроенные поодаль от деревни бараки. Давно уже люди согнали в них массу скотины, облегчив мне сезонную охоту. Каждую осень я приходил сюда, брал, сколько потребуется, и возвращался в лес. Никогда прежде не была жизнь моя легче и веселее.

Когда я в прошлый раз проползал мимо, приметил в стойлах несколько отяжелевших овец и теперь надеялся, что смогу поживиться молодой ягнятиной. По запаху, который ни с чем не спутать, я двигался к подготовленной загодя ямине. Я выкопал этот проход сам. В густой траве он оставался невидим для людей. Круглая норка, тоннель чуть длиннее тела без хвоста, и вот уже слышно, как шарахаются от моего духа овцы. Они еще не понимают, чего боятся, но уже прижимаются друг к другу по углам, блеют, шевелят беспокойными ноздрями.

Я тоже учуял кое-что. Густой запах человечьего тела. Слишком близко, чтобы прямо сейчас выбираться из-под земли в овечьем стойле:

– Чего размекались? Маш, погляди, есть у них вода в корыте?

– Да глядела уж, все есть. Не знаю, чего шумят.

– Ладно, уйдем, глядишь, притихнут.

– Ну так и че ты говорила? Про председателя-то?

– А! Щас, помоги барашка словить. Сам просил, слышь? У них у племянника нынче аменины. Тьфу ты, день рождения, значит. Вот, угоститься пожелали.

Бабы открыли вход в соседний загон, всполошили тамошних овец.

– Ты его гони на меня, я прихвачу. Ага, вот так. Да чего, Маш, ниче нового. Выписал из Горького себе стенку чешскую, ну типа как у Наташки-полковничихи. Полгода ждал. Ой, я не могу. Привезли ее в город, звонят, значит: приходите забирайте ваше добро. А Сам всполошился: «Как забирать? Как везти?» Ну договорился с Володькой нашим, чтобы он на ЗИЛке смотался до города, все там погрузил и привез.

– Так он жо в кузеве одну только скотину и возит…

– Да ты слушай!

Баба с ягненком под мышкой вышла из загона, огляделась и зашептала на ухо напарнице:

– Володька, как сумел, все там вычистил, свалил одно на одно, шкафы-шофонеры, веревок навязал и поехал, значит, до колхозу: принимай, товарищ председатель, мебеля.

– Ой, я не могу!

– Тише ты! Понятное дело, что снизу было, то в наземе перемазано, а что сверху наложил, подавило там все стекла. А деньги-то ку-ку, уплочены!

– И чего ж теперь с таким добром делать?

– Да шут его знает, Маш. Вон, пускай нам сюда ее и установит, будем на стенки ихние дойницы складать.

Со смехом и тонким овечьим блеяньем они вышли. Я высунул нос. Молодой ягненок таился между материных копыт. Другие овцы тоже старались укрыть его от меня, но я уже все рассчитал. Одним броском ухватил самую тонкую из плотного ряда шерстяных ног и дернул на себя. Детеныш верещал, орала вся отара, но я уже увлек добычу под землю. От маневра этого и скорой трапезы стало жарко, я поспешил на поверхность, неловко разворачиваясь в тесном ходу.

Я ворочался на постели, стаскивал во сне на пол шерстяное одеяло и проштампованную простыню. Утром вместе с кашей мне передали таблетку без упаковки. «Парацетамол. Нет у нас в лазарете коек». Таблетку я пить не стал: мало ли что это за вещество, – постарался поесть и снова прилег.

Как жестоко все получается. Овцы, смешливые колхозные бабы, крестьяне, поверившие революции, мужики, поверившие казачьему атаману… Разве никогда не быть простому человеку довольным вполне своей долей? Я скрючился, поджав под себя ноги, лоб мой горел, хотелось пить, но вода была так далеко, в кране, в самом углу камеры.

Вот тебе воля, вот земля, вот работа. Живи! Даже думать не надо. А все не то, не так. Какая же пропасть между мной и несчастным Василием, который ничем меня не хуже, просто родиться ему не посчастливилось в этой глуши, в темной семье, где отцов после зачатья никто не видит, где за проступок – кулаком в глаз, а за хорошее дело и скупого «спасибо» не дождешься…

– Барские мыслишки, барские!

Я не слышал, как скрипнула за ним дверь. Мне остался только легкий отголосок шага. Бородатый старик снова был здесь, сидел по-хозяйски, с ногами, на моей койке.

– Ты, Димка, так и не уразумел ни хрена. Все как об стенку горох.

Я вскочил на постели, голова поплыла, пришлось привалиться к стене, чтобы совсем не упасть. В смешливых глазах старика я видел себя. Зеленовато-бледного, как стены тюрьмы, взъерошенного и сердитого. Я закричал, и от того, каким хриплым и тихим оказался мой голос, стало еще страшнее.

– Тишь! Чего глотку рвать? По делу все равно ничего нету сказать у тебя. Не знаете вы мужика и сами себя не знаете. А все туда ж: поучать, от крамолы всякой огораживать, будто только вам и ведомо, что лучше. Сами сперва понаучитесь. Может статься, что тогда и перестанете дивиться тому, каков ваш царь да каков закон. Это вы здесь живете при нас, а не мы при вас, прости господи.

Очень хотелось возразить ему. Все же не так! Кому еще, как не нам, читавшим столько книг, сведущим в мировой истории и экономике, добрым, красивым и честным, заботиться о них, тех, кому досталось меньше от мирового знания, от культуры, искусства, не понявших толком ни Ленина, ни Достоевского, ни Хокинга… Но я только разевал рот, хрипел и чувствовал, как по моему подбородку стекает слюна. Я заплакал, горько, безутешно, по-детски. Старик уложил меня, укрыл колючим одеялом, перекрестил, и мне показалось, что, прежде чем исчезнуть окончательно, он приблизил ко мне свою бороду и поцеловал меня в висок.

Я уснул, беспомощный и несвободный, но успокоенный этим странным бродягой, от которого в камере не осталось больше ничего, кроме жидкого запаха ладана. Мои сорок восемь часов истекали только завтра вечером.