Я прирастал к дому, к этой земле, к новому миропорядку, к Томе. Когда она не могла остаться и в сумерках уходила ночевать к Борьке, я тосковал, подолгу не отпускал ее руки, давал волю мечтам о нашем общем быте в Пыжме. Тома не возражала, но с переездом не спешила. Много нужно было сделать прежде. Для меня до сих пор загадка, как помещались бабушка с дядькой и Игорем в пятистенке с такой крохотной кухонькой. Земли было довольно, лесопилка под боком. Можно купить бруса, нанять строителей, добавить хотя бы еще одну комнату для Томы и Борьки. Я даже приценивался, выходило вполне посильно. Но отчего-то я не звонил по объявлениям, не заказывал дерево, не рыл яму под фундамент.

Ворочаясь в кровати, я корил себя за бездеятельность, но тут же цеплялся за спасительные мысли: большое сходу не делается, да и какая стройка к осени ближе? Ничего не успеть, ляжет снег, а вот весной! Весной можно начинать: привозить, копать и прочее. Я гордился своей разумностью, успокаивался и засыпал.

Гордился я и новым своим взглядом на жителей Пыжмы и окрестностей. Казавшиеся мне дикими, угрожающими и чужими, теперь они входили в мой дом, как в свой. Я не запирал дверь даже на ночь. Я делил обед не только с интеллигентным Константином, но и с парой моих работяг. А ведь раньше я считал их разбойниками. Нет, не от хорошей жизни они такие. Теперь, со мною, они при деле. Если дать им работу, у них и мысли о грабеже не возникнет. Нужно просто относится к ним как к равным.

– Как? Почему – «как»? Ты, Дима, в упор не видишь, чего несешь.

В тот вечер у Константина был день рождения. Стоял жаркий август, и мы жалели, что не сели отмечать попозже, чтобы не попасть под тяжелое солнце. Долго маялись в доме, раскалившемся, как печное нутро. Потом перешли на улицу, но и там тени вечно убегали от нас. Приходилось ловить их, пересаживаясь то и дело. Я даже почти уговорил полицейского пойти купаться, но он, более трезвый и степенный, указал мне на летний душ. Я сполоснулся, но не успел выйти, как уже высох. Константин нарочно дождался, когда я оденусь, и выплеснул мне на грудь полковша воды. Сука! Я повернул вентиль садового шланга, зажал раструб пальцем и вел обстрел противника издали.

Потом мы, мокрые, хохотали, оглядывались по сторонам:

– Стыд какой, Дима. Чего ты учинил? Ну как мальчишки.

Константин ворчал, но я видел, что устроенное безобразие по душе ему. Мы отерлись кухонным полотенцем, добили бутылку «клюковки». Ноги наши размякли, пришлось привалиться в тени за домом и ждать, когда непривычное опьянение схлынет. Тогда я и разошелся. На душевном подъеме очень хотелось поделиться с кем-нибудь моими открытиями. Конечно, я не ждал, что друг так резко осадит меня. Чего это я такого сказал не так?

– Да смешно же. Как будто если относятся к кому-то как к равному, то за равного себе его не считают.

В голове гудело, мысли путались. Но я ведь совсем не то имел в виду.

– А чего ты хотел сказать? Что раньше думал, что чижики эти – вообще зверолюди?

Нет, не так. Хотя без работы и перспектив, может, и были. Жили на своих диких инстинктах, как волки. И в этом, наверное, наша – наша с тобой, Костя, – задача здесь. Помогать, занимать их делом, давать возможность заработка и честного труда.

– Как эти, что ли, дворяне-помещики?

Тьфу ты! Нет. Дворяне – это сословие. Это все замшелое, досоветское, это когда было-то. Я же говорю про общечеловеческое. Светский гуманизм!

Константин рассмеялся, поперхнулся, закашлялся. Пока хлопал его по спине, смотрел, как солнце склоняется к лесу. Казалось, что верхушки деревьев под ним расступаются, боятся жара.

– Ты, конечно, умный мужик, но вот ты как будто на все со стороны смотришь. На деревню, на людей.

Стало обидно. За прошедшие полгода многое изменилось во мне и моем отношении. Мне даже казалось, встреть я того себя, старого, не поняли бы мы друг друга. Я здесь, внутри Пыжмы, и никак не снаружи. Здесь мой дом, моя Тамара…

– Любишь ее?

Я завис. Конечно, я был влюблен в Тамару, очарован ее силой, живым умом, упругим телом, кудрями ее. Я думал о будущем рядом с ней, и это будущее казалось мне довольно привлекательным. Но знал я и цену этой влюбленности. Мне уже тридцать три, впервые влюбился я лет в семь и потом повторял этот опыт с переменным успехом раз пятнадцать. Влюблялся в одноклассниц, однокурсниц, коллег, попутчиц, в официантку в любимом кафе, в девушку, которую видел всего раз, а потом долго общался по переписке. В Ольгу, наконец, но и это прошло. Нелепо думать, что влюбленность в Тамару останется со мной навсегда.

Навсегда. Я давно уже не думал такими категориями. Да, я хотел бы жить с ней, просыпаться и засыпать, меня не пугает необходимость заботиться о ней и ее сыне. Мне хотелось бы попробовать сделать ее жизнь чуть счастливее и легче. Но, если быть честным, я не уверен, что Пыжма, и этот мой дом, и жизнь эта новая – навсегда. Представляя себя здесь древним стариком, я чувствовал ужас. Не может же быть, что вот это – все. Что больше ничего не готовит мне эта жизнь. Я пробовал думать об этом доме как о своем последнем месте и видел могилу.

Между влюбленностью и любовью я тоже чувствовал невообразимую пропасть. Совершенно точно я любил мать. Женечку любил. Но это другое. Наверное, чтобы любить, надо знать. А я до сих пор смотрел на Тому, как на диковинную лесную амазонку или на колдунью из сказки. Конечно, с каждым днем я неизбежно узнавал ее все больше. Все чаще в разговорах сквозило обыденное, банальное. «Надо бы навозу в Семенове заказать. Дверь петлями скрипит, смазал бы. В июне много за свет накапало, не забывай гасить лампочку в туалете, не все деньги зря жечь». В этом она, моя Тома, не нравилась мне, и я отмахивался, обманывал себя тем, что на самом деле она не такая. Не загнанная усталая баба, не отчаявшаяся мать. Что я – не ее последний шанс на женское счастье. Я видел только то, что хотел, и оттого не мог узнать ее по-настоящему. А значит, и полюбить не мог.

Я говорил, но не был уверен, понимает ли меня Константин. Когда я закончил и попросил воды, он протянул мне кружку и откашлялся:

– Знаешь, Дим. Я тоже не сказать, что в этих делах большой дока. Но мне как кажется. Влюбленность, да, это легкая штука, недолговечная. Другое дело – что потом из нее получится. Понимаешь? Можно разругаться в конец, можно прийти к дружбе такой, добрососедской. Типа как у нас с ней в итоге вышло. А может, и любовь случится. Ну я так думаю, что может. Ты вот рассуждаешь, все понимаешь. Чего ж тебе не дает этот свой ум приспособить под любовь?

Я пожимал плечами, вставал, подходил к вольеру, трепал по загривку Юту.

В вечных хлопотах о земле, доме, урожае и милой моей Дочке я легко отдался мороку, вообразил, что и правда стал частью этого мира. Почему же теперь меня так страшит возможность остаться здесь навсегда? Совестно было за противоречия, которые обнаружил во мне этот неожиданный разговор с Константином. Солнце опускалось все ниже, я трезвел, хотелось спать. Попрощавшись и еще раз поздравив полицейского с днем рождения, я поковылял к себе и, не раздеваясь, завалился на кровать.

И, как нередко случалось, едва я закрыл глаза, в калитку мою тихонечко и часто застучал дед Андрей. С неохотой и раздражением я поднялся, вышел к нему.

– Димушек! Не разбудил? Жара-то какая нынче.

Не дожидаясь, пока старик расскажет, за чем на этот раз его черти принесли, я жестом пригласил его в дом. Чувствуя, видимо, что я сердит, дед Андрей затараторил:

– Я взялся было тесто поставить на пироги. С капустой да с картошечкой. А дрожжей-то на тесто нет. Не подсобишь?

Какие дрожжи на ночь глядя? Какие пироги? И откуда у меня такой, с позволения сказать, продукт? Будто я пеку чего сам?

– Ты не сердись. Нету так нету. Ничегось, завтра дойду да куплю. Взять тебе? Ну как зачем? Чтобы было.

Я расхохотался. Глаза старика совсем скрылись под неровными седыми бровями, лоб его сморщился. Стало совестно за мою грубость, и я пригласил его присесть.

– Ладно уж. И правда, час поздний. Ты отдыхай, а то что-то на душе у тебя совсем черно.

Почему же черно. Так, устал, хотя вроде и не от чего. От жары, от пьяной мути в голове. Да и мысли всякие…

– Какие такие мысли?

Дед Андрей опустился на лавку возле печи, широко расставив колени.

Я молчал, не находя, как в двух словах объяснить ему, что меня так мучает. Старик не торопил меня, смотрел мягко, оглаживал бороду.

– Ты скажи, как умеешь. Глядишь, полегчает.

И я сказал. Что, видимо, не люблю. Ни Тамары, ни Пыжмы, ни земли этой. Раз не знаю их, не понимаю и отчего-то не могу вполне принять как свое. Он слушал меня с неожиданной светлой улыбкой. Будто я ребенок и пришел рассказать ему, взрослому, о своей маленькой детской беде. Когда я замолчал, дед Андрей начал шепотом:

– Не беда это, нет. Ты, неверующий Фома, и не знаешь, наверное, был такой преподобный Амвросий. Ну-ну. А он знаешь, как говорил? Слушай: если находишь, что нет в тебе любви, но желаешь ее иметь, то делай дела любви, пусть и без любви пока. Господь тогда увидит старание твое и вложит любовь в твое сердце. Делай дела, Димушек, и не печалься попусту.

Он поднялся, перекрестил меня и вышел. Я проводил его до калитки, да так и застыл между избой и улицей, будто не решаясь вернуться. От слов старика и простой доброты мне будто и правда полегчало, но я все так же был растерян и подавлен. И вопросов меньше не стало. Какие дела любви? Как делать их? И почему этот преподобный должен быть непременно прав в этой своей нехитрой мудрости?

Вечер стоял тихий, и я слышал, как шаркают по выгоревшей к концу лета траве подошвы старичка, как проснулась в терновнике поздняя птица и кого-то зовет, как Дочка встала и глухо стучит копытами по земляному полу двора. С Ветлуги веяло сентябрем, близилась новая осень, моя вторая осень в Пыжме. Еще вчера мне казалось, что за прошедший год я узнал деревню и сам стал ее частью. А теперь я застыл в сумерках, оглядывал дом свой и находил на бревнах невиданные раньше сучки и трещинки.