Сучки и трещинки, щели, из которых по весне вороны растащили на гнезда паклю и мох, усохшие доски, проржавевшие гвоздики. Многое в доме моем было не в порядке. Я понимал, что многое нужно исправлять, чинить, рушить и строить заново, но сам я почти ничего не умел. Да, чему-то научило меня мое первое лето деревенской жизни. Но я все еще трепетал перед большим ручным трудом. Бывало, что по неделям я продумывал, как выпилю и поставлю новые балясины в перила лестницы, шерстил интернет, чертил и рисовал, вертел в руках брус, но за работу так и не брался. Срочные же дела или те из них, что Тамара считала особенно важными, я с переменным успехом перекладывал на Влада и Василия.

– Да как два пальца, земляк!

Ясноглазый Василий, кажется, умел все, не боялся ни ошибиться, ни замараться. Когда он по несколько часов кряхтел над колодой, заготавливая чурбачки для печи, я усаживался на пороге избы и по-мальчишески восхищенно смотрел на фейерверк щепы и растущую на глазах поленницу. Он уходил, я примерял к руке топор, замахивался на деревяшку, позорно мазал или втыкался в нее наполовину, так что потом долго еще корячился, стараясь освободить инструмент.

Влад неохотно соглашался помочь, подолгу расписывал, как нелегка работа, о которой я прошу его. Торговался за каждые пятьдесят рублей, махал у меня перед носом калечной рукой, но в конце концов всегда соглашался. Сначала я думал, что он ленив. Но понаблюдав за тем, как ловко он ходит с ручной косой, как взбирается на крышу прочистить трубу или проверить кровлю, я сообразил, что он просто набивает себе цену. И даже не в рублях. Влад расцветал, когда я, расплачиваясь, хвалил его и всячески выражал понимание трудности завершенного дела.

– Да, Димон, это не хрен собачий. Там же надо было не только как ты говорил. Не все так легко, короче.

Я кивал, надбавлял за сложность еще сто рублей, и он, довольный, пропадал в своей извечной синей яме, а потом появлялся, как бы случайно мимо шел. А у меня уже было готово для него новое задание.

– Ты, Дим, неплохо устроился. Барином живешь.

От этого замечания Тамары я вздрогнул: очень уж слова ее напомнили о недавнем споре с Константином. Она никогда не попрекала меня моей безрукостью, я был ей за это благодарен. Но понимал, что не может эта женщина не замечать моей беспомощности в быту. Когда мысли такие становились особенно невыносимы, я читал ей по памяти Есенина, бросался фамилиями малоизвестных писателей, пересказывал сюжеты романов. Она, наверное, даже названий таких не слышала. А я читал эти книги всего по разу на филфаке и уже наполовину забыл. Приходилось фантазировать, заполняя белые пятна, выдумывать несуществующие повороты и персонажей. Я долго оставался безнаказанным, но однажды непростительно оплошал.

Сентябрь с первого дня стоял сырой, и по целым суткам мы не выходили дальше двора. Просиживали то у меня, то у нее. Дорога раскисла. Пока доберешься до места, нарастишь на резиновых сапогах глиняные калоши по щиколотку. Вот в один такой мокрый и скользкий день мы жались друг к другу на моей односпальной кровати после короткой, но теплой любви. К слову пришлось, и я решил пересказать Томе «Сто лет одиночества». Путался в именах, менял местами события и героев, но врал вдохновенно и скоро уже и сам верил, что так и было написано. Тамара слушала, как мне казалось, внимательно, кивала. В конце она спросила:

– А это все о чем?

Я на излете приступа красноречия пытался подобрать слова. Было сложно. За деталями сюжета, за пеленой памяти, за моим желанием казаться достаточно умным я потерял смысл. А придумать его заново я оказался неспособен. Я спросил ее. Что она сама думает? И она ответила. Из того, как осмысленно она говорила, я скоро понял, что читала она и эту книгу, и многие другие их тех, что я неловко ей пересказывал. Что она куда больше, чем я, знакома с историей Латинской Америки. Что она, видимо, действительно любит меня, раз все это время молчала. Было неловко, я похвалил ее живой ум, удивился ее эрудиции.

– Так я «Родной речи» детей в начальной школе учила. В прошлой жизни. Забыл? Ничего, ничего. Я сама уже мало что об этом помню.

Не сказать, что с того дня все разладилось, но до конца месяца я был у нее всего два раза и то не задерживался. Все чаще сычевал один, а потом и вовсе завел новый обычай, который давал мне повод не выходить из дома лишний раз.

Не шли у меня из головы рассуждения о моем якобы барстве. Непонятно, чем меня так задели эти абсурдные слова, но на работников своих я стал смотреть как-то иначе. Раз, после того как Влад с Василием помогли мне выкопать дренажную канаву на участке для оттока дождевой воды, я возьми да позови их в дом пообедать. Трапеза была нехитрая, готовить я тоже толком не умел, но с консервным супом из сайры справлялся неплохо. Мы поели, а потом Влад достал из внутреннего кармана куртки колоду карт, предложил раскидать дурака, будто в шутку, не надеясь даже, что я соглашусь. А я согласился.

За игрой, за общим столом я мог видеть своих давних знакомых вблизи. Сперва от этого было жутко. Я не мог забыть о том, как они встретили меня в мой первый день. Но Влад, обрадованный моим согласием, смотрел теперь весело. Василий откинулся на спинку старого стула, изучал свою «руку», чесал седеющую голову. Из первой партии дураком вышел Влад. Он смешно сердился на карты.

– В руки тебе насрать, Вася!

– Так бери и сам тасуй, поглядим, чего ты нам раздашь.

Я кивал и тоже теперь улыбался. Игра пошла на второй круг, разговоры под нее стали более раскованные, несерьезные.

– Во те даму, Димка! И еще! А то у тебя за целую жизнь-то двух дам не бывало.

– Разом, что ли?

– Куда тебе разом? Хоть бы по очереди, по одной раз в десять лет.

В детстве, редко, но бывало, мы всей семьей садились на ковер за лото. Отец доставал бочонки с приговорками, как у усатого дядьки по телевизору. «Барабанные палочки!» «Сорок пять – баба ягодка опять». Мама с сестрой играли парой, Женечка знала цифры, но не все, и руки слушались ее не всегда. Чтобы закрывать клетки на карточках, мы доставали из шкафа гремучую коробку с пуговицами. Я не помнил, чтобы когда-то брал их в рот, но отчего-то прекрасно знал, какие все они на вкус. «Сорок один – ем один!» И неважно было, кто победит. Мы так редко бывали вместе, так нечасто все вчетвером делали что-то общее.

После ухода мужиков я долго не мог отпустить нечаянную радость от игры и нашего простого объединяющего веселья. Никакой я не барин. Мы больше похожи на семью, где каждый делает то, что может. Да, они умеют крыть крышу, колоть дрова, подновлять сараи и много чего еще. Зато я могу заплатить им за их умения. Это не делает меня выше них. Наоборот, это я им доверяю, полагаюсь на их авторитет в работе. Я отношусь к ним с уважением. Вот, даже позвал в дом, за стол, согласился отдохнуть вместе с ними. Мыслимо ли это, чтобы барин отдыхал с холопами?

– Яблоня у тебя совсем того. Убрать бы, Дим.

Тома примечала на участке моем новые дела. Я к этому привык. Обнимал ее, чмокал в макушку и обещал, что непременно уберу, хоть и не понимал, чем и кому мешает старое, но еще живое дерево.

– Так уж ты уберешь? Прямо сам?

Она смеялась, целовала мои мягкие белые пальцы. А я закипал. Вот и уберу, вот и сам, велика премудрость.

С яблоней этой я провозился полдня. Не зная, как подступиться, обламывал и спиливал ветки, принялся терзать ножовкой ствол, но только зря натер руки. Влад и Василий пришли ближе к вечеру с гремящими стеклом пакетами и, конечно, подняли меня на смех.

– Ну ты, земляк, даешь! Давай-ка, Вась, порешаем буратину.

Они сбросили футболки на траву. Сбегали на двор и принесли оттуда большую двуручную пилу и лопату. Я и не знал, что у меня есть такие инструменты. Очень хотел помочь, донимал их вопросами. Мужики отмахивались от меня, как от слепня.

– Поди чайник ставь, щас мы закончим.

Через полчаса ствол был распилен и уложен в поленницу, а корневище, оказавшееся пугающе большим, выкорчевано из земли.

– Принимай работу, хозяин! Глубоко он у тебя сидел, сволочь. Повозиться пришлось.

Я кивал, лез за кошельком, отсчитывал купюры, утешал себя тем, что обмен наш равный и что все довольны, просто у каждого свое место. Да и времени прошло всего ничего. Разве можно всему научиться за год с небольшим?

– А как ты собираешься их узнавать? Что вообще ты о них знаешь?

Тома сидела с ногами на моей кровати. В перевернутую галочку между полами ее халата можно было увидеть белые на контрасте с загорелыми икрами бедра. Я залюбовался и не сразу понял вопрос.

– Вот, например, есть у этого Влада мать?

Как не быть, у всех есть. Жива, не жива – этого не знаю, не спрашивал.

– А ты спроси. Так, глядишь, и понимать про него больше станешь.

Совет был простой, очевидный до глупости, но с чего начать, я не знал. Сами мужики и правда редко говорили о себе. Больше их занимали вопросы политики и цены на шпроты. Спросить о личном, хоть бы о той же матери, казалось странным и чуть ли не достойным осмеяния. Поэтому я решил начать с малого. За картами и чаем в шутку спросил, уж не родные ли братья друг другу мои гости. Василий сощурил небесные глаза, посмеялся в кулак, Влад загоготал, похлопал его по плечу:

– Мы, земляк, считай, больше чем братья. Вася меня от смерти спас. Шел я ночью по Октябрьской, там, у нас на Ветлужской. И свернул, значит, на Ленина…

– Врешь, на Ленина! На Орджоникидзе.

– Ну, может. Не помню ни хрена. Я тогда с бабой только разошелся в ноябре и как есть весь декабрь не просыхал. На что пил, хрен пойми. Короче, иду, скользко, лед, снег. Вот и навернулся. Только чувствую: бах башкой об землю. Лежу, значит. Как будто даже придремал немного. Очухался – нога болит левая. Так болит, что даже пьяному мочи нет терпеть. Я – встать. Куда там! Она капец раздулась, не наступить, ничего. В общем, свалился обратно. Холодно. Нос себе растираю рукой и не чувствую его. Все, думаю, кабздец. И тут этот черт как подскочит. По щекам меня, по щекам. Я ему ору: «Ты чего, гнида, охренел?» А Вася меня под руку и отнес к себе. Так я у него на полу провалялся тюком до утра, а там меня на скорой увезли, ногу чинить. Лодыжку сломал, прикинь. До сих пор, бывает, ноет.

Влад замолк, зашарил по карманам: собрался курить, скрипнул дверью. Василий подхватил рассказ:

– Я к нему ходил. В больницу-то. Понял, что человек пропадает. Сигареты носил, яблоки. А как выписали его, позвал к себе помыкаться какое-то время, пока в себя не придет. Почти год он у меня прожил. Влад – толковый мужик, но по синьке, конечно, заносит его, бывает. Хотя – кого не заносит.

Он поднялся и вышел следом на двор, туда, где я устроил специальное место для курения. Добрый человек. Не прошел мимо, разбираться не стал, на поруки взял. Разве смог бы я так же?

Потом уже, конечно, я спрашивал и о матерях, и о «бабах». И о том, какой у кого любимый суп. Влад любил харчо, а Василий солянку. Влад никогда не был женат, а Василий давно в разводе, где-то в Подмосковье живет его взрослый сын. Влад боялся мышей. Однажды, заметив полевку у сарая, он так распсиховался, что пришлось свернуть все работы до следующего дня. Василий очень любил музыку. Обычно самый молчаливый за нашим карточным столом, на огороде, на покосе, с молотком в руках он не стеснялся подпевать голосам из приемника. Репертуар его оказался непредсказуемо обширным, но больше всего нравились ему эстрадные песни времен моего раннего детства. Баритон Василия, пусть негромкий, мелодию вел уверенно, не пасовал даже перед непростыми партиями Градского и Магомаева. Я таился по ту сторону открытой форточки и слушал, как он выводит:

Не видя поющего, можно было представить себе высокого и статного артиста если не в смокинге, то как минимум в костюме с галстуком. Выбритого, прямого и лет на десять моложе. Я удивлялся этому преображению, забывал дышать, боялся спугнуть песню.

Со временем работа и отдых как-то разминулись. Не всегда мужики оставались на ужин после прополки, окучивания или других дневных забот. Но и за картами мы теперь могли собраться безо всякого официального повода. Бывало, Влад и Василий заваливались уже во хмелю, так что никакое дело им уже доверить было нельзя. Я ставил чайник, доставал печенье или пряники, освобождал стол, и мы до темноты играли в нехитрые игры. Алкоголь, кроме пива, я не приветствовал и совершенно был против денежных ставок. Работники мои сначала воротили нос от таких порядков, потом привыкли. Случалось, что на кону оказывалась банка огурцов или кило картошки, как говорил Влад, «для азарту», но не более. Иногда заходил Константин, с ним можно было пара на пару забить козла, и мы были рады такому разнообразию.

В один из таких вечеров Василий заставил меня вспомнить о давней моей потере.

В октябре печь приходилось топить каждый вечер. По утрам все чаще на траве лежала изморозь. Нужно было готовить дом к зиме. Мы с мужиками решили начать с щелей между бревнами. Василий по неведомой мне науке заготовил мох, показал, как надо с ним управляться. Заодно решили немного расширить Дочкин уклет, заменить старые, провонявшие прелым зерном ясли на новые. Моя роль в этом действе была нехитрая: отвечать на вопросы – куда нести, какой размер, каким боком ставить – и готовиться к вечеру, когда усталые помощники мои, поленившись сразу ехать в город пропивать свой заработок, останутся поесть горячего и раскинуть партию.

Когда суп уже был доеден и Влад ловко мешал колоду, Василий откинулся на стуле, оглядел комнату и протянул нараспев:

– Как у тебя ладно все стало, земляк. Только угол красный пустой, непорядок.

И тогда я рассказал ему об украденной старухой иконе.