Стук с улицы в семь утра – уже неприятность. Я едва разлепил глаза, отекшие от позднего чая. Но даже не глядя, по одним только голосам, я скоро понял, кто тарабанил в мою глухую калитку.

– Говорю тебе, здесь он. Под домашним арестом.

– Да ладно, может, его в район увезли, в клетку?

– Не-не, слышь! Идет! Хозяин! Тебе козу не надо? За тыщу рублей!

Я подошел к забору, но не спешил их впускать.

– Да ладно тебе! Все серчаешь, что мы тебе тогда репу начистили?

Я приблизил глаз к щели между досками. По ту сторону Влад лыбился, чесал беспалой ладонью щетину. Василий стоял рядом. Из наполовину расстегнутой молнии моей куртки у него торчала маленькая козья головка. Животное жалко тряслось то ли от страха, то ли от голода.

– Хрен с ним. Щас шкуру спустим, и на суп.

– Вась, да там жрать-то нечего, одни мослы. Хозяин! Не бери грех на душу, купи скотину!

Козленок, кажется, заметил меня и вытаращился со всею козьей мольбой. Я решил отозваться. Стараясь не потерять лицо, я как можно тверже возразил, что ничего покупать у них не намерен. А если им не нужна коза, пусть за так отдают. В счет украденных у меня денег.

Влад захохотал.

– Вспомнил еще! Это доказать еще надо, кто кому чего должен. Не хочешь покупать – к черту иди.

Он развернулся и потянул за собой Василия. Козленок, будто понимая, что происходит, заблажил дурью. От этого крика мне стало совестно. Я открыл калитку и окликнул мужиков.

Тысячи наличными у меня не было, сторговались на семьсот шестьдесят семь рублей.

– Ты не серчай, земляк. – Василий деловито сворачивал купюры, укладывал их во внутренний карман. – Мы теперь, выходит, что соседи. Если какая беда, обращайся.

Он продиктовал мне номер мобильного. Странное дело, как он еще его не пропил.

– Сечешь, земляк! Это бабы моей труба. Моя-то уж давно тю-тю. Позвонишь, скажешь, чего надо, она передаст.

Я немного удивился наличию у нового соседа женщины, но на этот раз решил промолчать.

Коза была мохнатая, белая с крупными черными пятнами. По размеру она чуть переросла среднюю кошку. Кажется, таких козлят называют молочными. Я принес ее в избу, опустил на пол. Скотинка качалась на тонюсеньких ногах, норовила лечь на живот. Я попытался напоить ее кипяченой водой, но тут явно требовалось что-то более питательное. Я запер козочку в избе, а сам пошел до бани привести себя в порядок перед работой, проверить почту и заодно узнать, чем же кормить нового питомца.

Все усложнялось тем, что я не сумел определить возраста козы, а это было важно. Траву, как оказалось, им можно давать только с двух недель. Совсем мелких докармливают манной кашей, но лучше обходиться материнским молоком. Молока у меня не водилось. На удачу контекстная реклама подкинула мне в строку объявления на «Авито» по продаже козлят. Раз продают, значит, и молоко наверняка есть. А вдруг на Ветлужской или на край в Баках есть такие продавцы? Я позвонил по первому подходящему объявлению, заикаясь и путаясь в показаниях, объяснил ситуацию. На том конце деловитый женский голос обещал мне к вечеру за умеренную плату пол-литра парного молока и подробный инструктаж, что делать с козленком дальше.

– А пока вы немножко хлебца белого размочите в водичке, она хоть чуть поклюет.

Вечером у меня было все, что нужно маленькому животному, а также готовность моей новой приятельницы Веры Степановны помочь мне советом по любому случаю. Козу я назвал Дочкой.

Она быстро освоилась в доме и скоро скакала по всей избе, заставляя меня то и дело отрываться от работы. Вдруг она залезет не туда и свалится? Или найдет на полу мусор и подавится. Да мало ли еще чего. Но скоро и я к ней привык. Через неделю она уже вовсю пылесосила газон перед домом, но и от каши не отказывалась. Козлятница Вера Степановна наезжала по выходным, беспокойно осматривала козу, приподнимала на руках, измеряя вес, ругала меня за неустроенность хлева. Тома привезла на тачке соломы, и мы вместе обустроили Дочку на дворе.

Тома теперь приходила часто. У нее бывало больше времени днем, а я сам освобождался только к вечеру и обычно был привязан к дому ноутбуком. Но я не отказывался поболтать с ней на обеде или просто любовался украдкой ее волосами, пока делал вид, что пишу очередной текст. Она брала с собой рукоделие и садилась на кровати рядом, вязала или сшивала лоскуты.

Иногда я приходил к ней. Трижды за лето, когда Тома уезжала к родственникам, даже оставался ночевать вдвоем с Борькой. Глядя на него, я думал о Женечке. Бывало, Тамарин сын замирал напротив окна или я заставал его спящего. Тогда в чертах лица его, в высоком лбе и пухлых губах, в по-матерински курчавых волосах я примечал знакомое по детству беззащитное и хрупкое, требующее постоянной заботы. Парнишка понимал больше, чем кажется. И любил он не только мячи, но еще передачи про машины и рисовать. На листах бумаги, выделенных ему на день, я находил схематичные автомобили, домики и странных крокодилов, похожих на сардельки с глазами. Как-то я даже спросил у Томы, что это за зверь такой.

– А, это? Динозавр местный. Мы в музее были в районе, чучело там его. Так Борька теперь и рисует эту ящерицу.

Мне стоило догадаться самому. Может быть, он, как и я, встречал ветлугазавра не только в виде чучела. Хотелось расспросить его, я даже пробовал. Борька вполне себе мог говорить, но слов знал немного, и неразборчивая речь его для понимания требовала привычки. Я нескоро, но смог различать слова «дай», «пойдем» и «макароны» – любимую еду мальчишки, которую он упорно звал «короны». С удивлением я обнаружил, что этот взрослый ребенок может быть не только громким и надоедливым или тревожно-возбужденным. В периоды спокойствия, находившие на него по вечерам, Борька бывал ласков, как теленок, подсаживался под бок то к Томе, то ко мне, обхватывал руками за пояс, утыкался носом в плечо. Я сначала терялся и пережидал приступы этой нежности, замерев. Но скоро даже стал замечать за собой странную ревность, когда вместо объятий со мной мальчик выбирал нехитрые свои игрушки или включавшийся на два часа в день телевизор.

Дочка уже совершенно освоилась. Ее «молочная мать» из района перестала наезжать с ревизиями, уверившись в том, что уж об одном козленке-то я способен позаботиться. И когда в августе я все-таки собрался в город, то оставил Дочку на Тому. Она, кажется, даже обрадовалась. Обещала беречь и ждать.

Мы трогательно прощались на крыльце, и я был спокоен. Тома временами мрачнела. Я гладил ее по голове, целовал в лоб, а она прижималась ко мне чуть не плача. Причину странного этого настроения ее я не понял. Уже потом, под одеялом в моем доме она открылась:

– Я так боялась, что ты с концами в город. До одури боялась, как девчонка.

А у меня и мыслей таких не было, ни на секунду я не предполагал эту свою отлучку использовать как повод для побега. Обиделся даже, надулся, но Тома утешила поцелуями, радостью своей и неутомимой хозяйственностью. Из Нижнего, кроме прочего, я привез несколько комплектов нераспакованного постельного белья и посуду в заводских коробках. Антресоль матери оказалась доверху завалена добром до «лучших времен». Тома протирала чашки, смеялась:

– Вот они и настали, эти лучшие времена.

А еще я отыскал у матери свои игрушки: грузовики, медведи, несколько разного размера мячей. Их я тоже за несколько заходов перевез в Пыжму для Борьки. Со съемной квартиры я тоже почти все вывез в деревню, расторг договор и почувствовал, насколько больше теперь у меня появилось свободных средств. С оплатой коммуналки и прочих регулярных поборов за дом я скоро разобрался, закрыл долги. К осени Константин помог мне запасти дрова, поправил дымоход и кирпичные столбы, державшие печь со стороны погреба.

Дед Андрей появлялся всегда неожиданно. То вытаскивал меня из неглубокого послеобеденного сна, то стучал в мою калитку извечной своей палкой-клюкой на закате, когда все дела закончены и тело просит отдыха. Иногда он приходил со скромными угощениями: крупной антоновкой, газетным рожком жареных семечек, приносил мне, неверующему, просфоры и святую воду. Я принимал эти дары со сдержанной благодарностью. Но куда чаще дед Андрей сам что-то просил у меня. Нужны ему были то соль, то лавровый лист. Сперва я, не задумываясь, оделял его, чем требуется, и не сразу заметил, что старик не спешит уходить, мнется на пороге.

В тот раз он пришел за куском хлеба. У меня как раз была целая буханка, и я отдал старику половину.

– Дмитрий, мил человек! Спаси, Бог!

Глаза деда Андрея увлажнились. Я разглядывал фигуру его, поджарую, но не худую, одежду старую, но чистую. Он поднес хлеб к лицу, вдохнул глубоко. Едва ли этот человек настолько голоден, что теперь так радуется половинке серого. Но на всякий случай я пригласил его пообедать вместе со мной. Ждал, конечно, что старик откажется, но он просиял и скоро засеменил за мной в избу. У меня оставался куриный суп с зажаркой, и я принялся разливать его по тарелкам. Когда они оказались на столе, дед Андрей замахал руками:

– Ох, Дмитрий, так ведь пост же! Ты мне лучше водицы налей, я вот, хлебушка.

Окончательно растерянный, я не знал теперь, куда себя деть.

– Чего маешься? Садись. Если поста не держишь, так ешь, ешь суп. Бог простит.

Он повернулся перекреститься на красный угол. Увидев обездоленную его пустоту, охнул, крепче сжал троеперстие, зажмурился и забормотал молитву. Есть теперь не хотелось совершенно. Дождавшись окончания молитвы, я встал и понес нетронутые тарелки в кухню. Когда я вернулся, дед уже уговорил половину хлебного куска.

– Не дело это, что в дому угол пустой. Но ничего. Господь-то, он не на доске. Ты добрый человек, Дмитрий.

Он поднялся, перекрестил меня и поковылял в двери, опираясь о палку.

– Куды, провожать? Я дорогу знаю.

Остатки хлеба так и лежали на столе, на том месте, где только-то обедал старик. Я хотел догнать его, это же я ему отдал, весь, куда мне столько хлеба, еще есть. Но поздно спохватился, дед Андрей пропал так же неожиданно, как и появился. Я рассеянно отщипнул немного мякиша двумя пальцами, положил в рот. На вкус хлеб показался мне сладким. Будто бы не я дал ему полбуханки, а наоборот, он подарил мне четверть.

Сам я никогда не ходил на дальний край деревни, хоть и бывали мысли от избытка поделиться со стариком переспелой Тамариной помидорой или яблоками. Но в последний момент я робел. Будто от такого вторжения развеется то удивительное и чудесное, чем привлекал меня дед Андрей. А может, я боялся, открыв дверь выморочной избы на краю, не найти там не только самого старика, но и следов его.

Лето оказалось коротким. В конце октября Большое озеро уже взялось первой ледяной коркой. Оно виделось мне теперь консервной банкой, где под слоем белого жира в толще воды запечатаны мой отец и другие секреты Пыжмы. Я ходил в лес за клюквой и грибами, собирал валежник и мелкий хворост на растопку. Я удивлялся сам себе: никто никогда не учил меня премудростям жизни в деревне. По-городскому дикий, неловкий с косой и топором, удивляющийся тому, что коза не будет давать молока без окота, я за какие-то три месяца привык и многому научился.

Всю зиму я боролся с сугробами вокруг дома, и битва эта сделала меня еще сильнее. В новом зеркале, снятом с дверцы маминого шкафа, я видел молодого мужика, здорового и вроде несильно страшного. Тома водила под одеялом пальцем по моему животу:

– Ого, спортсмен.

С плеч ее почти сошел летний загар, они стали сметанно-белыми, нежными. Я обнимал Тому, обхватывая, как большую упорную рыбу, утыкался носом в кудри и чувствовал, что все на этом свете могу. Все мне по силам, нужно только понять, чего я хочу, и приняться за дело. А там уж оно получится, непременно получится.

Снег в поле и на участке перед моим домом сошел за неделю. В лесу еще оставались сугробы, но и там уже на кочках зеленела и двигалась жизнь. Пришло время сажать и сеять. Будто сговорившись, Тома с Константином принялись за мое аграрное образование. Я сразу сказал, что ничего, кроме картошки, мне не надо, но с их легкой руки у меня на огороде поселились лук (ну он же неприхотливый), морковь и свекла (будет чего зимой есть), капуста (для Дочки) и цепочка молодых ягодных кустов, пересаженных с Томиного участка (ну бесплатно же, компот варить будешь, витамины). Я не спорил, поливал, окучивал, полол.

Земля возле моего дома окультуривалась, привыкала ко мне, и сам я приспосабливался жить по солнышку. Раньше вставал и раньше ложился. В список дел на день добавились такие странные для городского жителя занятия: натаскать воды, задать корм скотине, сгонять на Ветлужскую за хлебом. В дом по одной, по две пробирались с базара в Баках или из Тамариной избы приметы простого уюта: полотенца, салфетки, тарелки и половики. Полы выскоблены, печь выбелена, в окнах заменены старые штапики и треснутые стекла. Порядок такой и сохранять было легко. Невнимательный прежде к уборке и чистоте, я стал примечать не по месту оставленные вещи, осевшую пыль и натащившийся с улицы песок. Мыл, протирал, подметал. Таких мелких дел, сверх обыкновенной работы, хватало на целый день, оставалось и на следующий. Тома помогала как могла. Ей приходилось жить на два дома, и я видел, как бывает она к вечеру измотана этой повинностью. Но о помощи со стороны я тогда даже не думал. Поэтому, когда Влад и Василий, приметив мою тягу к земле, предложили свою помощь, я прогнал их. Рассказал Томе, а она меня разнесла:

– Вон, у тебя на участке за домом заросли уже, джунгли! Пусть бы они подняли эту целину. Нашлось бы и этой земле дело. Тебе не надо, ладно, а мне не помешает. Это ведь и продать же можно, деньги опять же.

В следующий раз я не отказался от помощи за пятьсот рублей, да и потом стал уже нарочно копить для «земляков» задания, которые мне были особенно тягостны. Тем более что работали они споро, днем не пили, получали плату и пропадали на несколько суток, а то и на неделю. Потом возвращались трезвые, заводили на огороде приемник и начинали шуршать.

Я восхищался тем, как ловко раздетые по пояс мужики латают крышу, правят баню, окапывают участок и выкашивают траву. Кажется, они умели все, о чем бы я ни вздумал попросить их. Вопросов не задавали. Если были нужны инструменты или материалы, они появлялись сами собой, а потом пропадали вместе с работниками. В дни, когда я ждал помощников, приходилось готовить втрое больше, но это стоило того времени и сил, которые мне удавалось сохранить благодаря им.

Работники мои давно звали меня по имени.

– Значит, за своего признали, – смеялся Константин. С ним у нас установилась за лето спокойная дружба. Я иногда забегал покормить Юту, Костя приносил для Дочки свекольную ботву и молодую морковь.

Я думал об этом моем новом статусе своего. Выходил утром на Малую Пыжму или вечером пробирался по кромке леса к Томе и чувствовал глупую радость от того, как поменялось все вокруг. Не было теперь жуткой «русской хтони», не приходили ко мне мертвецы. С первой же апрельской ночи здесь перестала мне сниться беляна. Я чувствовал, как прирастаю и прорастаю.