По будильнику проснуться не получилось, мочевой пузырь поднял меня с рассветом. День солнечный, работы после выходных обыкновенно не бывает много. Жаль только, что Тамарина кастрюля так и осталась в доме полицейского. Но ничего, будет повод зайти к ней не только сегодня.

К пяти вечера я уже полностью развязался с делами и шагал с рюкзаком в сторону Ветлужской. Взял какого-то полусладкого и конфеты, на кассе прихватил шоколадное яйцо и пачку презервативов. Кассирша после каждого очередного пика коротко поднимала глаза на меня, кривила рот. Расплатившись, я поблагодарил ее нарочно громко и пожелал хорошего дня. Она только фыркнула мне в спину.

Тамара была дома. Это было ясно по дыму из трубы. Вечерело, и в футболке становилось зябко. Нужно бы съездить в город хотя бы за одеждой по погоде. Но потом, это потом. Я остановился возле дома, не зная, как лучше постучать. Подошел к окну, пробарабанил в стекло и пригнулся у стены. Я слышал, как она подошла, огляделась, постояла немного, так ничего и не разобрав. Я высунулся постучать второй раз, но она успела меня заметить. Из-за двойной рамы было едва слышно:

– Ох, дурак!

По пути до крыльца я чувствовал, как она там, внутри дома, идет мне навстречу. Когда она отперла замок входной двери, я уже был спокоен за исход встречи и улыбался именно что как дурак.

– У меня вообще-то ружье. Не разберу и зашибу ненароком. Не боишься?

Я протянул ей пакет.

– Чего еще выдумал? А кастрюля? Когда вернешь?

Я похвалил пельмени, глупо врал, что берегу их как ценнейший ресурс и стараюсь не есть без повода. Только по праздничным и престольным дням. Тамара хмурилась, не спешила впускать меня в дом. Я примолк и скорчил щенячью морду. Ну прости. Правильно говоришь: дурак. Я же не хотел обижать. А вот те на: расстроил. Прости. Она освободила дверной проем. За спиной ее в двух шагах ждал окончания нашей беседы Борька. Я подозвал его и одарил шоколадным яйцом.

– Ладно, заходи. Но больше не покупай ему сладкое, нельзя ему. Фрукты лучше.

Я немного опешил от этого непрямого обещания чего-то долгого, загаданного наперед, но скоро забыл и об этой неловкости.

– С чистого листа, говоришь? Тогда и пить мы с тобой сегодня не будем.

Я поинтересовался, что же тогда мы будем делать. Игривая моя интонация не понравилась Тамаре:

– Снимать штаны и петь «Разлуку». А вот ты сам мне скажи, чем приличные девушки на свиданиях занимаются?

Я завис. Наше первое свидание с Ольгой пришлось на время, когда и на мороженое-то не всегда деньги были. Цвел май, после учебы домой не хотелось, и я потащил ее по Нижневолжской до Гребного. Тогда еще не успели убрать синий забор, и он долго скрывал нас от остального города. Слева – Волга, под ногами щербатый бетон, изрытый настырными сорняками. Мы шли, болтали. Точнее, я болтал, а Ольга слушала. Это потом все у нас стало наоборот. А тогда она улыбалась, не стесняясь брала меня за руку, но до поцелуя так и не дошло.

За окном темнело все гуще. Я легонько коснулся Тамариного плеча. «Пойдем гулять?»

– Гулять? Да куда тут гулять? Ночью-то…

Но я видел, что она сомневается. Я встал из-за стола, двумя руками взял ее за плечи и зашептал, как самый настоящий сумасшедший влюбленный: «Наряжайся и приходи на Ветлугу, на наше место. Ну! Все ты знаешь! Где тогда под дождем, с тележкой. До свидания!» Я вылетел из дому, не дожидаясь возражений, правильных и понятных. Теперь я уже и сам верил, что влюблен в эту женщину, усталую, не брезгующую рюмкой, измученную обязанностью жить. Я маршировал к реке, подсвечивал тропу фонарем смартфона. Когда свет налетал на блеклые ранние цветочки, я наклонялся за ними, собирая нелепый букетик. Вечерние запахи наполняли откровенно скотской радостью, и жаль было оставленной в доме бутылки вина. Потому что неясно, надолго ли хватит моего самопального, натянутого любовного азарта.

Она пришла. Я погасил фонарь: темнота дает простор воображению. Ночь была лунная, и скоро глаза привыкли, стали видеть, но не дальше вытянутой руки.

– Господи, ну какая же это ерунда…

Я протянул ей свой убогий букетик.

– Что это? Ох, вот так роскошь!

Она улыбалась. Я становился увереннее и готов был стерпеть любые ее насмешки.

– Куда пойдем? В театр, в кино? Может, в ресторан?

Лучше, Тома, лучше! В театре надо сидеть тихо, в кино тоже особо не поболтаешь, а в ресторане вообще живая музыка, не докричаться. А тут мы можем говорить хоть шепотом, Тома. Слышишь меня? И я тебя слышу. Будем ходить и шептаться.

Я не сильно надеялся, но она приняла правила моей сходу выдуманной игры. Приблизила губы к моему уху:

– И о чем же мы будем шептаться?

О чем угодно, Тома. Можно о прошлом. Но лучше, конечно, о настоящем и будущем.

– А чего о нем говорить, о будущем?

Она вздохнула, я взял ее под локоть и повел вдоль берега.

Необязательно говорить о настоящем будущем. Можно же иногда помечтать. Ты вот о чем мечтаешь?

– Митенька, я уже очень давно не девочка, чтобы мечтать.

А я, говорю, вообще никогда не был девочкой, а все равно нет-нет да и «да». Тамара смеется тихо.

– И о чем же ты мечтаешь? В лотерею выиграть?

Я понял, что моя собственная игра загнала меня в угол. Хотелось отшутиться, желательно остроумно, но ничего не приходило в голову. Я изобразил, что думаю о глубоком и сокровенном. На удачу по небу к земле потянулась длинная световая трасса. Смотри, Тома, звезда падает! Загадывай скорее.

Сердце заходилось от того, как красиво и пошло, как нелепо и трогательно я выглядел теперь, впотьмах, у реки. И хорошо, что Тамара не спешит прикасаться ко мне, потому что я с ног до головы на ветру покрылся гусиной кожей…

– Чего загадывать, Дим? Это вам кажется, что бабам больно много надо. А я ведь ничего такого не хотела никогда. Мужика бы, да. Самого обычного, не олигарха, ничего. Просто чтобы любил. Чтобы прижимал к себе крепко так, говорил: «Моя-то!» – или что-то еще такое, ласковое. И все. Конечно, хорошо бы, чтобы и сына мой был обычный. Отличников нам не надо, пусть двоечник, пусть хулиган, да хоть бы даже уголовник. Только бы мог меня хоть раз назвать «мама», «мамочка». Вот так.

Тамара хлюпала носом. Я прижал ее лоб к своей груди, гладил по голове, а сам тайком нюхал ее кудри и горько жалел об этом нашем идиотском свидании. По пути к дому мы молчали, редко предупреждая о ямках и выступающих древесных корнях, чтобы не запнуться, чтобы не упасть.

Она не поцеловала меня на прощание. Только сказала: «Ты приходи». И я обещал, что приду, непременно приду уже завтра.

Перед сном я долго боролся со стыдом за свою нелепую выходку и несколько раз просыпался, пока утром меня окончательно не поднял с кровати настойчивый стук с улицы.