Как я ни старался увидеть рядом с собой отца, так и не смог. Ни головы на водной поверхности, ни торса, мелькающего за кустами, ни тела, ни человека. Я звал его, обошел озеро справа, пока не уперся в протоку. Широкая, перепрыгнуть не получится. Слева я тоже ничего не нашел, кроме брошенной кем-то старой футболки. Корзина так и стояла возле бревна, тут же бесплотно свисала одежда. Я сел, достал из кармана отцовских джинсов сигареты и зажигалку.

Я курил, давая жизни последний шанс все исправить, пока я не начал действовать. Зажмуривал глаза, загадывая, что вот сейчас я открою их и увижу, наконец, над водой мокрое, русое. Я торговался сам с собой на очередные десять минут, а потом еще на десять. А потом встал, подхватил рюкзак и оставшиеся сигареты и пошел обратно к Пыжме. По пути я оглядывался через каждые сто шагов, прислушивался, представляя, как отец сидит теперь на берегу, хохочет и ругает меня за то, что ушел, да еще и зажигалку забрал, сволочь. Иногда мне даже казалось, что я слышу его смех.

В доме я не задержался. Сбросил только натерший плечо рюкзак, накинул куртку. Не разуваясь, прошел в кухню и нахлебался воды из ведра, вот так, прямо через край, облил грудь и колени. Вышел на двор, запер дом и почти что побежал через огород, мимо заросших прудов, к лесопилке.

Я не был уверен, что застану Константина, но другого дела для себя в тот момент выдумать не смог. Собака завелась на меня издалека, на ее вопли вышел из дому хозяин. И когда я, запыхавшийся, подходил к дому полицейского, он уже узнал меня:

– Дмитрий! Какими судьбами?

Отдуваясь, отирая рукавом нос и рот, я путано рассказал ему об отце, о проклятых грибах, о Большом озере.

– Так. Иди-ка ты в дом. Сейчас чаю забатварим, и ты мне по-новой все выложишь, а то я не понял ни черта.

Какой на фиг чай? Константин открыл окно, достал блокнот и ручку, поставил передо мной кружку с чем-то горячим. Я хлебнул, и меня снова бросило в пот. В этот раз полицейский не заставлял меня ничего писать. Разборчивым почерком он уместил мой рассказ на двух листах и попросил поставить подпись. Я кивал, отхлебывал из кружки, никак не мог успокоиться. Тело требовало бежать. Туда, обратно на берег Большого, будто бы, пока я здесь, там творится что-то, чему я обязан быть свидетелем.

– Здесь останешься или со мной поедешь?

Я был готов на что угодно, только бы не сычевать в четырех стенах.

– Сначала до озера, посмотрим, чего там у вас случилось. Если все как ты сказал, в район поедем. Поиски, водолазы, добровольцы. А ты как хотел? Да не суетись! У нас тут все по накатанной. За лето знаешь, сколько в лесу народу блудит? Человек по шесть в сезон выводим. И батю твоего найдем. Живого или… как придется. Главное, что найдем.

Я чувствовал, как на глаза навернулись слезы. Константин подошел ко мне сбоку, не зная, что делать со мной, плачущим мужиком, чужим, по сути, человеком, не другом даже. А я вообще непонятно зачем поднял на него взгляд и выдал: «Мы вчера только маму мою похоронили». Полицейский отвернулся, распахнул холодильник, долго бессмысленно изучал полки, а потом закрыл его рассеянно, так ничего и не взяв. Позвал:

– Дима, пошли. Юту с собой возьмем, он на запах научен.

Кобель уже ждал нас, поставив передние лапы на сетку вольера. Константин вошел к нему, надел намордник и прочую амуницию. Я разглядывал пса: мохнатый немец, осанистый, как с советских открыток с собаками-чемпионами. Он косил на меня глянцевым глазом. Хозяин хлопал пса по бокам, и оба они – пес и человек – улыбались друг другу всем телом.

– Давайте, знакомьтесь. Подставь ему ладошку ковшиком. Да не боись! Не цапнет, видишь же, в наморднике.

Юта возразил редкой очередью лая. Константин подтянул его ближе к себе. Я сложил кисть, как для милостыни, и подсунул к влажному зернистому носу. Пес понюхал вдумчиво и молча подошел чуть ближе. Поводок позволил ему осмотреть меня со всех сторон, обнюхать ботинки, штанины и пах. Константин поторопил собаку:

– Ну, будет еще время у вас подружиться. Поехали!

Мы загрузились в «Ниву». Я – пассажиром, а Юта – штурманом на втором переднем сиденье. Константин вел допрос, заставляя меня повторять уже сказанное. А мне все казалось, что едем мы очень медленно и, чем трепаться, лучше бы на дорогу смотреть и прибавить газу. Грунтовка закончилась почти у самого озера. Я всматривался в оставленные на бревне вещи. Казалось, что в положении их что-то изменилось. Хотелось скорее выйти и проверить все, но Юта не пускал меня к своей двери. Только когда они с хозяином выгрузились, я смог выбраться сам.

– Это его?

Константин поднял отцовские джинсы. Я кивнул, и тут же началась работа. Юта понюхал находку и в ответ на команду пригнулся к земле и потрусил, утаскивая за собой полицейского.

– Не ходи за нами, собаку с толку собьешь.

Я снова стоял возле озера один. На песке чудились мне новые следы, более свежие. Босые ступни не больше моих. Цепочка оборвалась у бревна. Но ботинки отца и накрытая футболкой корзина никуда не делись. Я сел и снова закурил. Солнце было уже у меня за спиной, готовилось сесть куда-то за Малую Пыжму. На земле под моими ногами лежала густая человекоподобная тень. Я поднял руку, тень поприветствовала меня. Я встал и заходил нетерпеливо по берегу. В сердцах размахнулся и пнул корзину. Она перевернулась на круглый бок, из-под синей футболки выбежала мышь, за ней другая. Скоро по краю берега, где были еще видны следы отступившей весенней воды, потек серый ручей. Мыши бежали тесным строем, наступая друг другу на хвосты, и скрывались в подтопленных зарослях. Я позвал Константина. Потом отца. Никто не ответил мне.

Я достал мобильный и удивился трем палочкам связи. Открыл мессенджер и отписал заказчику Роману, что и сегодня, видимо, тоже не смогу прислать статью. Роман попытался позвонить мне, но я сбросил. «Не могу говорить. У меня отец пропал». Роман выразил сочувствие и спросил, сколько мне нужно времени. Я честно ответил, что не знаю. Последнее сообщение Роман набирал долго. Начиналось оно словами «значит, так…», потом следовали слова формального сострадания и понимания. Потом он предложил мне уладить все самое срочное и приступить к работе завтра. Заканчивалось послание сентиментально-строго: «В противном случае нам придется искать другого исполнителя, а вам вернуть аванс». Я ответил: «Ок».

Константин вернулся взмыленный и злой:

– Тянет в поле, но это ясно, пришли вы оттуда. В той стороне теряется, а справа вообще херня какая-то. Уверенно ведет до протоки, замирает к лесу башкой и воет. Вот хрен пойми.

Юта виновато прятал хвост между задних лап.

– Ладно. По-взрослому – так по-взрослому.

Втроем мы поехали в Баки, там были бумажки, заявления, протоколы, жидкий чай с черствым пряником. Приехали люди в форме и в штатском. Просили подробное описание отца и его фото. Я порылся в памяти смартфона. Кроме ростового портрета с рыбой с аватарки в мессенджере предложить было нечего, но и этого оказалось довольно. Когда я, наконец, снова смог выйти из кабинета, заваленного папками и использованной со всех сторон «Снегурочкой», было уже темно. Константин предложил отвезти меня в Пыжму.

– Придется задержаться, Дим. МЧС и водолазы – это только завтра. Ребятки обещали сегодня начать. Да волонтеры. Они ночами ходят. Хотя в нашем лесу проку от ночного поиска – ноль.

Я кивал, смотрел на свои руки, как на чужие, шел за Константином, ждал, когда он успокоит заждавшуюся собаку и пробежится с ней вдоль кустов. Я сидел на заднем сиденье «Нивы», мне снова было восемь, дед по маминой линии вез меня домой с долгого взрослого праздника. Я присыпал, кивал головой в такт движению и жмурился на пролетающие за бортом огни.

– Приехали!

Усталый голос Константина проводил меня до калитки. Его рука легла мне на плечо уже совсем дружески. Возле дома было хоть глаз выколи. Я подсветил себе телефоном тропинку до входа на двор. В траве, как грибы по хвойной подстилке, были разбросаны бычки отцовых сигарет. Я собрал их в ладонь, принес в комнату. Думал кинуть в подтопок, но возиться с огнем не было сил. Я рассыпал бычки по столу, понюхал ладонь. Пахло сырым и кислым, оставленной на балконе банкой из-под кофе, самодельной пепельницей, нашей тесной общажной комнатой, Женечкой, матерью и отцом.

Я лег на кровать и уперся глазами в печь и лавку. Без усилий я мог представить согнувшегося на ней отца. Это было сегодня утром. А вчера утром мы похоронили маму. Я встал, заметался по комнате в поисках места. Ложился то на крышку сундука, то на скамью и в конце концов вскарабкался на печь, зарылся в тулупы, в тряпье, в молочный козий запах. Как жалко, что у меня такие короткие волосы. Женечка, может, как-то получится заплести косу из того, что есть? Нет – так просто погладь меня по голове, пожалуйста, вот так, против шерсти. Зачем я остался здесь? Что мне теперь делать?