Что мне теперь делать?

– Если вчера еще не понял… Ты теперь вроде как свидетель. Благо пока не подозреваемый. Тише, Дим, погоди! Ничего делать не надо, но тебе лучше пока отсюда не уезжать. И на поиски ходить пока не стоит. Нет, это не распоряжение, считай, профессиональный совет.

Константин вошел без стука с виноватым лицом и непрозрачным пакетом из супермаркета. Я спустил с печи ноги и неловко соскочил на пол. Не глядя в мою сторону, он выставлял на стол пакетики поменьше: с картошкой, морковью, банку соленых огурцов, пачки макарон и гречи.

– Посуду тоже принес кое-какую. Варить, жарить. Ложка, правда, одна, без вилки. Нож вот такой, но и его тебе хватит.

Вопросов было много. Первым вылетело: «А дрова?»

– Ну ты ж не в тюрьме. Из дома-то тебе можно, из Пыжмы нельзя. Сходишь, наберешь с поленницы.

Он уже собирался уходить, я попросил его остаться и все объяснить. Куда он теперь? Что дальше? В чем, в конце концов, меня подозревают?

– Так. Пока ни в чем, но сам прикинь. Отца твоего нет. Тело не найдено. Бабка местная видела вас на дороге к лесу, а обратно ты вышел один. Подсекаешь?

Ну так ведь это я сообщил о пропаже, сам пришел, зачем мне?

– Вот поэтому, Дима, ты не в обезьяннике, а дома. Сиди спокойно, радио слушай, по огороду гуляй. И старайся ни с кем особо не болтать от греха. Все, потом. Я зайду вечером, если раньше не…

Он махнул рукой и вышел.

В избе было зябко. Я растопил печь, отыскал среди гостинцев печенье и очень захотел чаю. В одном из ведер, что отец принес вчера, оставалось немного воды. Я проверил плитку. До этого как-то и не думал об электричестве, а ведь его могло и не оказаться в давно оставленном доме. Забыли отрубить или кто-то оплачивал дядькины – нет, уже мои – счета? Конфорка быстро нагрелась. Я накипятил воды и заварил себе крепкого, черного, без сахара. Утро было солнечное, печенье простое, как в детстве, типа старого «Юбилейного» или «Калорийного». Я макал его в чай. В воздухе кружила пыль, на полу зернились песчинки. В такое утро мама устроила бы генеральную, заставила бы отодвигать шкаф и диван, замочила бы в синьке хрустальные сосульки с люстры. До того как в общаге появилась первая машина-автомат, с кухни в такие весенние дни до вечера пахло кипяченым бельем и хлоркой. Я поднялся, откинул крышку сундука, выбрал что-то хлопковое и остатками воды в ведре вымыл в комнате пол.

Я выходил на улицу босиком. Трава была ледяная, но через десяток шагов ноги уже этого не чувствовали. Через два дома от нашего на самом деле была колонка, рабочая, синяя. Я надоил два ведра и вернулся в дом. К полудню пол уже высох, а на дворе скопилась куча невесть откуда взявшегося в избе мусора. Стол я освободил от клеенки и долго тер деревянные доски столешницы найденной в сарае наждачкой, сдирая сальную корку. Потом снова пришлось мыть пол, но теперь это было легче. Я перекидал с печи тряпье, ненужное отправил в кучу на двор. Открыл и протер чьей-то майкой окна снаружи и изнутри. Поставил воду под картошку, сварил ее прямо так, в кожуре, и ел с солью.

За делами было легче не думать об отце. Но мысли, настырные, все равно всплывали то и дело. Был ли я виноват в том, что произошло? Это же я решил рассказать о Пыжме, согласился ехать, хотя разумнее всего было осадить отца, дать ему проспаться, а там уж пусть себе едет, куда хочет. Чувство непонятной вины сменялось злобой на отца. Грибы в апреле! Купаться ему еще вздумалось. С ним вечно что-то происходит, и то, что он до сих пор еще никогда не пропадал без вести, казалось невероятной удачей. Сколько можно было испытывать судьбу? Вот, доигрался! А потом я снова видел себя в этом доме. Я был один. Мне становилось тоскливо и страшно.

О работе вспомнил уже после обеда. Подхватил ноутбук, обулся на крыльце и пошел к баням. Связи хватило, чтобы отписаться старым заказчикам и скачать свежие техзадания. Под солнцем на пороге предбанника было приятно, но заряда батареи мне не хватило бы даже на час. Я нехотя встал и вернулся в дом.

На кровати, перестеленной старым, но не помнившим моих осенних приключений бельем, я написал заметку про летнюю акцию в строймаге и полтора десятка каталожных описаний для новых позиций в разделе «Инструменты». Сбегал снова до бани и отправил их Роману. Дождался подтверждения от него и пообещал прислать остальное завтра. Вечерело и хотелось есть. Я прикончил остатки картошки и лег поверх одеяла.

Со стороны леса голоса добровольцев стали еще слышнее, хотя за целые сутки я привык к ним. Туда, на помощь этим трогательным неравнодушным людям, не хотелось. И не потому, что я ненавидел отца, это вовсе не так. Я любил его, и, может быть, даже больнее, чем следовало. Но еще вчера перед сном, представляя неподвижную поверхность Большого озера, я понял ясно: отца больше нет. Они не найдут его ни в лесу, ни под водой, ни теперь, ни потом. Я чувствовал это и знал, но не мог объяснить природу своего нового знания и оттого боялся им делиться. Озеро не отпустит его, а меня не отпустит Пыжма.

Константин пришел вечером, осмотрел дом, похвалил порядок. На следующий день с ним приехало еще двое в форме, задавали вопросы, я отвечал, они записывали. Снова работал до заката, связь была нестабильна и только у бань, но для того, чтобы писать, она мне пока не требовалась. В среду в ход пошли макароны и тушенка. Погода резко переменилась на пасмурную, прошлась над Пыжмой первая гроза. А кроме нее никто больше не заходил. В четверг голова уже чесалась так, что не давала спокойно спать. Я привык принимать душ каждый день и теперь очень тосковал без городских удобств. Натаскал в баню речной воды, погуглил, как правильно топить по-черному. Банным, рассохшимся в трещины мылом натер себя целиком. Ополоснулся, измазался в саже, снова ополоснулся. Когда шел обратно мимо прудов к огороду, дышал весной. Хотелось еще постоять немного у старой зацветающей яблони, но побоялся выстыть. Дома снова пил горячий чай с остатками печенья и чувствовал при этом чужой, новый для себя уют. Тогда-то и послышался снаружи совершенно внятный оклик. Я вышел, съежившись. На ветру мокрые еще волосы вмиг остыли. По голосу с той стороны забора я узнал деда Андрея. Совершенно по-бабьи укутанный в серый мохнатый платок, он тянул ко мне тощую руку:

– На, Дмитрий! Я себе взял и тебе немного оставил.

Что это?

– Да маслице лампадное, ты же сказал, нету у тебя.

Надо было позвать его в дом, предложить чаю. В иной день я так бы и поступил, но теперь медлил, разглядывая подвижные морщины на старческом лбу.

– Ну, на здоровье.

Он уже собрался уходить, но обернулся нерешительно. Ветер донес мне его тихий шепот:

– Сохрани тебя Бог.

Казалось, что старик плачет, но слезы в глазах его я списал на капризы погоды и старческую слабость зрения. Я вернулся в дом с бутылочкой из-под корвалола, наполненной маслом и оттого немного скользкой. Поставил ее на стол. От пластиковой крышечки пахло медом и воском. Глаза сами поднялись на красный угол. Оттуда в ответ на меня посмотрела пустота. Чего же мне делать с твоим маслом, дед? Я открутил крышечку, перемазал пальцы в жидком и скользком, растер каплю по ладони. На том и успокоился. Спал в ту ночь крепко, во сне видел молодую мать с новорожденной Женечкой на руках.

В город не хотелось. Там пустая родительская комната, с которой надо что-то решать, моя съемная, за которую пятого мая от меня ждут очередной перевод. Здесь было неловко, несподручно, но не как в неволе, а как в гостях. И я привыкал быстро. В сундуке среди прочего нашлись старые газеты и журналы со сканвордами. Константин приходил еще, спрашивал, что мне нужно. Удивлялся, что я не спрашиваю, когда мое заточение закончится.

В пятницу поиски в лесу прекратились. Я понял это по тому, насколько громче стали слышны птичьи голоса. Константин рассказал, что водолазы прошерстили дно Большого не по разу, а это непросто, там слой ила в человеческий рост. Но они все проверили и ничего не нашли.

– Ты как будто не удивлен?

Я пожал плечами.

– Завтра поедем в район, у них там еще вопросы. А там езжай куда хочешь. Утомился, наверно, в нашей глуши.

Я кивнул, а потом полночи ворочался, представляя, как выхожу на Московском вокзале, стою на остановке и вглядываюсь в номера автобусов. «А18» едет к моему институту. Утром и около часа дня в него не сесть из-за студентов с рюкзаками и ботинками, пахнущими кошачьей мочой. «А66» проходит мимо дома Ольгиной бабушки. Мы бывали там по всем большим праздникам и по некоторым маленьким. Я любил этот дом, но бабушки там давно нет, а кто есть, я не знаю. На «А7» я возвращался из ЗАГСа после того, как подмахнул подсунутое мне заявление о разводе. На остановке продавали пироги, я купил один, начал жевать клеклое тесто, но прикусил губу. Доедал пирог пополам с кровью, и было мне отчего-то смешно и глупо. К маме, а раньше «к маме» было еще и «домой», я ездил на «А57». Я помню все эти номера, но как будто ни один из них больше мне не подходит.

Оставаться в деревне означало остаться одному. Константин – не в счет. Кто он мне? Кто-то вроде куратора? Но и в городе никому не было до меня дела теперь. Вот, оказывается, и ограничение свободы можно полюбить. За то, например, что решать ничего не надо. Сиди себе в избе, ешь картошку, отвечай на вопросы. Как в детстве у бабушки, вопросы не самые комфортные:

«А мама с папой как, не ругаются?»

«Папа выпивает? Много, что ли?»

«В садике тебя в угол ставили? А за что?»

«Как это манку не хочешь? Кто ж ее будет есть?»

«Пропавший приходился вам отцом?»

«Вам известен адрес его прописки?»

«В каких обстоятельствах вы видели его в последний раз?»

«У вас дома есть лопата или другой инвентарь?»

Привычная викторина.

Было уже светло, в ворота стучали. Я еще в среду повесил тюль. За ним улица рассыпалась в кружевной калейдоскоп. Вроде бы и видно, что там, снаружи, но картинку приходится складывать из мелких кусочков. Поэтому, только поднявшись и открыв форточку, я понял, что это она пришла.