Осталась в избе одна только тишина. Меня сморила сытая теплая усталость. И правда. Отосплюсь. Утром станет еще легче. А там уже пусть и мать, и поиски новой работы. Надо подумать, как рассказать о том, что на самом деле держало меня в Пыжме все эти дни. Но я и сам не понимал, что это. Не любовь к выдуманной суженой точно. Болезнь, да. Но как будто недомогание мое было чуть больше банальной простуды и похмелья. Деревня держала меня крепко двумя своими Пыжмами – малой и большой. И, как непреступная стена, окружала меня Ветлуга. Это она привела ко мне и Тамару, и бандитов, и Константина, и мертвого Игоря. Это она нашептала мне странные, больные, словно чужие сны и обморочные видения.

Я уже колебался на поверхности сонной Ветлуги. Спалось, как в детстве: сладко и глубоко. Мы с Женечкой играли на дворе напротив общежития. Я раскачивал ее на скрипучих качелях. Сестра улыбалась, вертела руками, а я рад был видеть улыбку ее, такую редкую. Никого не было вокруг, будто утро еще совсем раннее, каникулы, выходной, и взрослые еще не проснулись. Я толкал стальные трубки, к которым неровным швом было приварено сиденье качелей. Женечка взлетала все выше и выше. Подол ее платья натягивался, как парус на ветру. Мы были счастливы, но на балконе появился отец и стал звать нас. В голосе его мне послышалось что-то тревожное.

Я подскочил на кровати. Стемнело, на непогашенную в кухне лампочку летел запоздалый осенний гнус, бился в стекла. Я прислушался. С улицы сиплый мужской голос, незнакомый и мягкий, звал меня:

– Дмитрий! Дмитрий!

Я поднялся, по-старчески кряхтя, потащился открывать.

За калиткой переминался с ноги на ногу крохотный старичок с бородой. В сумерках она казалась белой, как простыня. Такие рисуют на иконах святым и преподобным. Он стащил с головы вязаную шапку:

– Я Андрей. Ты меня просто дедушка зови. Я там обретаюсь, на краю.

Об отшельнике, живущем на противоположном конце единственной в Пыжме улицы, я, кажется, что-то слышал. Вот над чьей это крышей поднимается дым. Старичок смотрел на меня снизу вверх. В темноте белки его глаз будто светились голубым.

– По-соседски зашел, маслица спросить. Не дашь с возвратом?

Я сначала задумался, но скоро вспомнил, что если и есть в этом доме какое масло, так разве что просроченное растительное. Какое масло нужно? Дедушка сипло захихикал:

– Да мне б лампадного.

Такого масла у меня точно не водилось. Честно, я даже не знал, как оно выглядит.

– Ничего, ничего. Все едино в город надо бы. С Богом, Дмитрий!

Он нацепил обратно шапку и, не дожидаясь от меня прощальных слов, посеменил к своей берлоге.

Откуда он знает мое имя? Кажется, раньше, в детстве моем, не доводилось мне бывать на дальнем краю деревни. Я силился припомнить рассказы бабушки, очередь к еженедельной летней автолавке, но нигде не смог найти никого, похожего на Андрея. Лампадного.

Знобило, и я вернулся в постель. Закрыл глаза и пропал куда-то. Там я, облокотившись на реечную спинку сиденья, летел в электричке в город, подальше от кошмаров, навеянных Пыжмой. Колеса стучали гулко и размеренно, бег их ускорялся, и от этого холодело внутри, как от погружения в ледяную купель.

А там, с обратной стороны сна, в ворота безо всякого этикета тарабанили. От неожиданности я подскочил и начал оглядывать избу, хотя ясно было, что стучат снаружи. Глухие удары отдавались в голове. Я подошел к окну. Неужели дед Андрей вернулся? Зачем? Но за кустами сирени из-за калитки я едва видел чью-то цветастую макушку. До меня пытался достучаться и докричаться кто-то невысокий и, скорее всего, в платке.

Я нашел штаны и накинул куртку, но, даже застегнутая, она не спасала от колючего ветра. Порывами сбивало дыхание. И зачем я вообще выперся, я же не жду никого? За забором матерились скрипучим женским голосом:

– Открывай, мать твою размать! Думаш, не знаю, шо ты там? Печка-то дымит! Открывай, ирод проклятый!

Так не могли обращаться ко мне, но, кроме меня, теперь открыть калитку было некому. И я открыл.

Сгорбленная старуха тут же ввалилась навстречу мне и закрутила за собой щеколду.

– Чего милиционер зачастил? Отвечай!

С этой женщиной я, кажется, был знаком. Но как ни приглядывался, не узнавал ничего в этом обтянутом в несколько трикотажных слоев теле. Поверх вязаного, распущенного и заново связанного было наброшено восьмидесятых годов пальто. На голове не один платок, а два или три, один ярче другого.

– Молчишь, срака?

Бабка толкала меня к дому, но я решил, настолько твердо, насколько мог теперь, стоя в ледяном октябре с заложенным носом: внутрь я ее не пущу. Я спросил, кто она, собственно, такая, и по какому праву…

– Райка! Райка я! Помнишь?

А ведь я уже почти сам догадался. По движениям кивающей головы, по неуловимым чертам губ и по колечку, болтающемуся на запястье старухи на обувном шнурке. Я поздоровался и повторил свой вопрос, но уже вежливо. Зачем она пришла? Случилось что?

– Ты сдурел, что ли? Как звать тебя? А, Димка, точно, Димка. Мишка – это отец твой дурной. Чего случилось? А то, что Игорь подох, и тут который день двор проходной. То одни приедут, то другие, то девка эта кружит, кружит.

Какая девка?

– У которой дите бесноватое. Вчера ходила, нюхала, лупала зенками, а как меня завидела, убегла к лесу.

Я удивился. Тамара искала меня? Настырная бабка больно пихала под ребра острым локтем:

– Войти дашь или как?

Я пробовал держать оборону, но она обошла меня сзади и просочилась в избу, как к себе домой. Когда я нагнал ее в комнате, то застал уже над сундуком. Крышка была откинута, а от бабки на поверхности остались только валенки в галошах и тощий трикотажный зад. Верхней половиной она пропала в недрах сундука и по-хозяйски вышвыривала оттуда тряпки, книжки, картонные папки:

– Куда ж ты ее задевала?

Я растерянно свирепел. Подойти к ней, вытянуть наружу, выкинуть за порог. Этого я хотел. Но смотрел на хлопковые колготки ее, собравшиеся гармошкой на икрах, выбившиеся из-под платков седые волоски надо лбом и медлил. Бедная старая женщина. Я прокашлялся, чтобы хотя бы гаркнуть на нее, как отец, но дал позорного петуха.

– Не шуми, не шуми, Димка. Бабка твоя брала у меня душегрейку и платок. Платок он – вон он, я его забираю. А тулупчик-то где?

Да без понятия я. Бабушка померла сколько уж лет назад. Пятнадцать? Семнадцать? Чего раньше не приходилось, не искалось?

– Ага! Ты свого дядьку не знаш. Попробуй ты к нему так войти да за что спросить!

А ко мне что, получается, можно?

– Да ты – тьфу! Тебе до наших дел дела нет. Умотаешь в город и позабудешь. Вона какой воспитанный! У тебя, может, есть чай? У меня вчера извелся весь, лишний раз неохота в село мотаться.

Я не успел ничего ответить, а она уже шарила на кухне, сгребала в карманы пальто принесенные Константином чайные пакетики.

– А такого-то нет, что ль? Заваркой? Ну, бог с ним. А ты погляди, может, там он, тулупчик мой? На печке?

Я оцепенел. Против этой бабки у меня не было ни силы, ни средств.

– Слазь туда! А то я сворочусь да помру, не стыдно будет?

А мне и теперь уже было стыдно, и одолевала меня тупая злоба. И хотелось открыть дверь и пинком под зад ее, старую ведьму. Я вдохнул, выдохнул, залез на печь и стал скидывать на пол сваленные там и слежавшиеся в ком тряпки. Бабка хлопотливо перебирала их, что-то откладывала к найденному платку, что-то брезгливо швыряла в сторону:

– Фу, срам-то какой. Дрань одна. А, погоди-ка. Так вон он, тулупчик мой! Воняет, ох. Ну ничего-ничего, я тебя помою! Я уж думала, все, с концами, пропил Игорек душегреечку мою.

Она опустилась на пол, прижала находку к груди, занянчила, как младенца, затихла и закрыла глаза.

Комната после прихода старухи, и без того неопрятная, теперь похожа была на свалку. Я почувствовал слабость, подошел к кровати, сдвинул в сторону вынутые из сундука бумажки, присел. Среди папок и слюдяных файлов я нашел бабушкино свидетельство о смерти. Под ним – какие-то кадастровые штуки, гербовый зеленый бланк, межевание. Тут же оказались и черно-белые фотографии. Узнать людей на них непросто или вовсе невозможно. Там точно была молодая бабушка, какой-то из ее мужей, маленький то ли отец, то ли Игорь. Я сгреб их в пакет с цветами, из которого старуха вытряхнула и забрала себе старое неоконченное вязание и спицы.

Бабка вздохнула, открыла глаза. И уже спокойнее стала осматривать избу. Из окна на нее падал тусклый заоблачный свет. Мне показалось, что мелкие глазки ее намокли.

– Я ведь бабку твою любила. Мы с ней тут обе бобылки. Но моего младшего Господь уж прибрал. Может, и лучше оно. У нее-то, вон, двое, дождались материной смерти. А это чего у тебя, черти кос наплели?

Она ощупала взглядом печной бок. Потом неожиданно резво поднялась, плюнула в сторону печки и перекрестилась на красный угол.

– Николушка, прости грешную. А я тебя с собой заберу, неча тебе в пустом дому вековать.

Она прошла мимо меня, не выпуская из рук тулупчик, и только тогда я понял, что она собирается сделать. Я вскочил и первым ухватил тяжелый короб с иконой. Деревянная рама рассохлась, переднее стекло выпало и ударило сначала меня в бедро, а потом обрушилось на пол. Осколки брызнули, разметались в воздухе, залетая под кровать, под стол, под разбросанные по полу тряпки.

– Антихрист! Чего удумал? Отдай икону!

Бабка повисла у меня на локте. Платки ее сползли на плечи, и возле своей груди я видел мышиную голову и высушенный лоб. Пахло от старухи уже не телом, не живым человеком, а ветошью, трухлявым деревом, перепревшими опилками.

– Пес! Прокляну! Отдай!

Ногтями она скребла мою ладонь, но раму я держал крепко, хотя и расплывалось по бедру влажное багровое пятно. Я велел ей уйти. Забрать все свои тряпки и убираться. Я почти рычал, она кряхтела, а потом закашлялась, хватка ее ослабла. Казалось, сейчас она рухнет туда, к осколкам и старой одежде, на липкое пятно пролитой мной клюквы. Я положил киот на кровать сзади себя и приготовился поймать бабку под плечи. Но она уклонилась, пригнулась под моей рукой, схватила икону и платок со сваленными на него вещами и вылетела из дому, бранясь и хохоча.

Ведьма! Как есть – ведьма! Сердце колотилось, и я снова присел на сетку кровати. Бедро болело. Я спустил до колен штаны. Кровило, кожа разошлась в разные стороны сантиметра на полтора. Нужно уходить отсюда. Не завтра, не потом. Прямо сейчас. И никогда больше…

Я ухватился за край пододеяльника и силой рванул его в сторону. Ткань треснула, потом еще раз. Получившейся полоской я обернул порезанную ногу. Дома промою. Возле сундука поднял истянутые, но на вид чистые трико, вязанные из козьей шерсти носки. Тут же валялся такой же самодельный серо-жесткий свитер. И плевать, что велико. Мне бы только до станции, а в Нижнем возьму такси. Пакет с документами и телефон. Тамарин зарядник я тоже прихватил с собой, но только с тем, чтобы оставить его в сухом месте на дворе. Константин или Тамара смогут забрать его, если придут. Куртки, кроме полицейской, у меня не было. Я снял ее с гвоздя, она брякнула ключами. Заперев дверь в избу, я повертел связку в руках, осмотрел крыльцо в поисках подходящего тайника, ничего не нашел и сунул ее в пакет.

Почти четыре. Кажется, после обеда поезда отсюда ходят чаще.

И все, и все. Я шел по шпалам, прихрамывая на раненую ногу. Со стороны я был похож на бездомного. Больше, чем обычно. Электричка забрала меня с полустанка точно по часам. Я купил билет у нарядной проводницы и проспал до самого Нижнего. Во сне я видел беляну.