Холод, болезнь и черный чад остались где-то там. Где мать, Ольгины попугайчики, поезда и вокзалы, рамки металлоискателя, автобусы, работа, ноги мои – указательный палец длиннее большого – ногти и волосы. Не было у меня того тела. Я стал ниже, намного ниже. Кусты шиповника виделись мне деревьями. Кожа моя стала твердой, а лапы были коротки и неловки. Но я струился, как река, между камней и стволов. Я тек через лес к деревне. Там жили люди. Теперь над ней поднималось красное зарево. Было страшно, но любопытно.

С опушки, где по августу я питался расплавленными на солнце грибами, было видно, как снуют внизу фигурки, как пожирает огонь дома. Я закрывал глаза и представлял, как на месте гари вырастает новый лес. Люди суетились, кричали, давали огню напиться, но их воды было для того мало. Пожар был так велик, что даже я чувствовал отдаленное тепло его. Тепло меня оживляет. Сердце начинает биться чаще, хочется есть, как после короткого дневного сна. Теперь в лесу не так много добычи, не сегодня завтра зима. С деревни несет опаленным пером, жареной куриной кожицей, я решаю подойти поближе.

Теперь я лучше слышу их голоса, разбираю отдельные слова и фразы. Я не боюсь людей. Сейчас им нет до меня дела.

– Тебе почем знать? Видал, что ли? Туды, направо лей, может, на Михееву избу не перекинется.

– Видал, не видал, да только больше некому. Говорю тебе!

– Да они это! Голь Пономаревская. Свои-то разве запалят?

– Эта голь, она откуда? Что атаман их соблазнил, дело ясное. Но откуда они, по-твоему, взялись? А те же барские холопы. Неси еще! Ох, страсть…

– Совсем сбрендили они со своей вольницей. Ну хочешь ты барину подсуропить, так спорти дочку ему или лошадь замори. Почто дом палить? Ума много не надо, что от одного и вся деревня займется. Кому с того прок, если все одно мужику беда? Тьфу. Сторонись! Вниз пошла!

С треском и тонким писком умирающего в огне дерева обрушилась кровля. Люди разбежались, но скоро снова забегали с коромыслами, ведрами и тулупами. Бородатый мужик влез по приставной лестнице и лупил телячьей шкурой по занявшейся крыше соседней избы. Он требовал воды, но его не слышали, проносились мимо с бранью и пустеющими на ходу ведрами.

Я прокрался под лестницей вдоль стены. Двор был не богатый, но крепкий, пах соломой, табаком и птичьим пометом. Но я уже чувствовал, что насесты пусты. Куры разбежались, или их унесла в корзинке хозяйка. Я просунул морду в наседкин короб, мне повезло. Яйца, еще теплые, сразу четыре. Я взял одно в пасть, покатал по языку. Внутри яйца уже билось крошечное цыплячье сердце. Я не стал его давить, поглотил целиком. А следом еще три. Теперь все четыре сердечка стучали во мне. Они, наверное, пока еще не поняли ничего. Внутри меня не теплее, не холоднее, чем здесь, в избе, на краю горящей деревни. Я больше не слышал людей. Наверное, они отстояли крышу и тушили теперь что-то еще. Сытая усталость сморила меня, дом остывал, я остывал вместе с ним. Люди вернутся нескоро. Я распластался на соломе и прикрыл глаза.

Когда я услышал их шепот, они были уже слишком близко. Бежать поздно, заметят. И я забился в угол, прижался животом к влажной соломенной подстилке.

– Не упрямься, Катерина! Завтра к ночи атаман будет здесь.

– Ну и нехай! Мне-то какое дело?

– Дура! Знашь, что хлопцы его с девками…

– Ага! Тут ты подумал! А когда деревню палил, не думал?

– Не ори! Телегу дам, лошадь дам, складай все, что вместится, Иван Берестов отвезет. А там и мамку с Генкой переправим. Дождись! Месяц-другой, недолго им осталось. Будет нам настоящий царь, воля будет, повенчаемся…

– Руки убери свои поганые. Как я дом брошу, скотину? Брат – дитя еще, как если их с маменькой…

– Катерина!

– А курочки мои, рябушка на яйцах. Ох, господи!

Деревянная створка подалась. Человеческая женщина вошла в курятник. Сначала она старательно моргала на меня мокрыми ресницами и только потом изошла острым визгом:

– Петя-я-я! Зми-ий!

Я заметался, ища щель, в которою могло бы просочиться мое круглобокое, совсем не змеиное тело и тяжелая после дремы голова. Второй человек с лопатой появился за спиной женщины, и, пока он входил, придерживая дверцу и стараясь заслонить собой Катерину, я сделал рывок. Кожаные трубы его сапог были холодными, мертвыми, я проскользнул между ними, едва не лишившись хвоста. Мужчина разил землю лопатой страшно близко от моего тела. За ним, в курятнике, голосила женщина:

– Яички-то! Цыплятки-то! Ой, мама-а!

До кромки ближайшего леса я быстро дополз, приминая траву и дыша запахом влажного угля. Я оглянулся на деревню: черная против утреннего солнца, она испускала белый не то дым, не то пар. Пока бежишь, сердце стучит часто, не дает крови остыть. Но как только я остановился в ледяной росе, сразу почувствовал скорую убыль сил. Нужно было немедля найти укрытие, лечь и дождаться хотя бы скупого дневного тепла.

– Идиот! Ну идиот же!

Кто-то лупил меня по лицу. По моему человеческому лицу.

– Дышит! Дышит, сука!

Я пытался открыть глаза, но ресницы слиплись от сухого гноя. Я тер веки пальцами, чувствовал, как кожу царапают острые песчинки. Я не вполне еще проснулся и опешил от такого грубого обращения, ожидая увидеть над собой Влада, или Василия, или другого, случайного, не знакомого мне человека. Но сначала мелькнули перед носом брючины с лампасами, а потом с высоты их опустилось ко мне лицо Константина:

– Сколько пальцев?

Он водил у меня перед глазами острым углом среднего и указательного. Два.

– Встать можешь?

И правда, говорить на «вы» с человеком, скрючившимся в жухлой траве возле бани, было бы странно. Я оперся на локоть, сел.

– Лучше совсем вставай, земля ледяная. Чего тебя среди ночи мыться потянуло?

Я не знал, как рассказать ему о мертвеце. Константин подал мне руку, я встал. На левой ноге сланца не оказалось. Я берег босую ступню, стоял на одной правой.

– Пошли в дом. Я, главное, выхожу на двор и чую, дымом тянет. Повезло тебе, что меня приспичило. Так бы угорел.

Над лесом светлело, из-за банного запаха вокруг словно проснулся деревенский дух. Но не было слышно ни петухов, ни жаворонков. Не мычали со дворов разбуженные к дойке коровы. Деревня молчала, на мертвом ее лице глаза были закрыты, уши и рот забиты однажды на зиму паклей, а расконопатить их больше некому. Мы добрели до калитки, и я замер, не решаясь идти дальше.

– Ну чего ты, Дим? Я на «ты», и ты ко мне можешь, как родные уже, е-мое.

Горло, воспаленное, раздраженное дымом и предутренней сыростью, саднило. Я прохрипел, что в доме ночью появился чужой человек, и мне пришлось укрыться в бане. Константин положил ладонь на кобуру, жестом приказал мне ждать. Он, стараясь не скрипеть петлями, прошел в огород и, пригнувшись, под окнами пробежал вдоль стены дома. Я прошел следом и остановился за сараем. Константин влетел во двор. Я слышал, как глухо стучат по ступеням крыльца его сапоги. Все стихло, и скоро полицейский вышел ко мне, поджав губы:

– Что ж вы… Что ж ты сочиняешь, Дима? Нету там никого.

Прежде чем я успел отстраниться, он накрыл ладонью мой лоб.

– Ну е-мое! В койку иди, страдалец. Сейчас таблетку выпьешь, полегче станет.

Следом за мной он вошел в дом, подкинул в подтопок дров, включил плитку и подогрел воды для меня.

– Ни чаю, ни черта нет. Ты спи, я к себе сгоняю и вернусь. Проснуться не успеешь. Еще надо баню твою проверить. Я залил, но мало ли.

В теплой избе я стал послушным, как ребенок. Проглотил предложенную таблетку, напился прямо из горячего ковша, обхватив рукоять одеялом. В печке играл огонь, добрый. Над ним все так же свисали заплетенные в косы нитки. Я стащил куртку и сырые носки, отер кое-как лицо непонятной тряпкой. Хотелось снять и белье, но даже в нынешнем моем состоянии это было бы слишком. Хотя, кажется, теперь я доверял Константину вполне. Он спас меня, с чего бы ему теперь лгать? Нужно будет прямо спросить его о Тамаре. А пока я зарылся в одеяло, удивившее меня уютом, обнявшее меня, как бабушкино из детства. Где-то вдалеке я слышал, как скрипнула за Константином дверь. Меня даже не встревожило, что следом за этим снаружи в замке повернулся ключ.

За дымящейся беляной по берегу бежал мужик. Уже давно следом за ним никого не осталось, давно уже никто не провожал исчезающий ковчег даже взглядом. Спасенные поводыри ее сидели теперь по кабакам, рассказывали, матерясь и кашляя, как выбрались, как выплыли, как в последний момент подали руку другому, сидящему тут же, живому. Пьяные, целовались потом, обнимались, успели подраться и выбранить баб за их глупые причитания. А этот, последний, все бежал. Иногда он отставал, запыхавшись, падал на колени, как подстреленный лось. Беляна, словно дожидаясь его, упиралась углом в песчаную отмель. Он нагонял выступавшие над водой угли, хотел спуститься к ним, думал, не махнуть ли поперек реки, не поймать ли хотя бы то, что осталось. Ведь раз плывет, значит, есть в ней еще что-то? Доброе дно, крепкие ребра, тяга плыть дальше в ней есть. Но течение снова подхватывало огарок, и нужно было бежать снова, запинаясь о голые сосновые корни. И он бежал.

В кухне хлопотала бабушка, бубнило радио, передавали старые-старые новости и забытые песни. Но я приближался к полному пробуждению, остро разбивался и опадал осколками морок. Я открыл глаза. Константин, забывшись, бубнил себе под нос что-то музыкальное и подметал лысым веником пол. Я чувствовал себя почти хорошо. Голова раскалывалась, но горло перестало болеть, и даже получалось дышать одной ноздрей. Я засопел, уверяясь в этой своей способности. Константин заметил меня:

– Ну как? Ничего? Я бульон в банке принес, греется. Пожрать тебе надо.

Новое обращение это, без церемоний, все еще удивляло, но больше радовало. К тому же жрать и правда хотелось.

– А еще вот, кастрюлька. Она мелкая, но это так, воду на чай закипятить.

Как хлопотливая мамка, Константин метался по избе. Неужели он думает, что я здесь задержусь? Не стоили стольких усилий ни я, ни моя болезнь, ни этот обреченный дом. Я прошел в кухню, умылся, пригладил ладонью сальные патлы. И увидел на столе свой смартфон с хвостом зарядного устройства.

– А. Это я после кладбища метнулся. Представляешь, никто не взял. Даже не пожаловались на подозрительный предмет. Нету у наших граждан бдительности никакой.

Я приложил указательный, экран замелькал кучей уведомлений. Мать, конечно, оборвала все провода и закидала сообщениями во всех мессенджерах. Я прокашлялся и набрал ее. Пришлось соврать, хотя в какой-то мере это была правда, что пил, что простыл и ночевал у Николая, коллеги с прошлой работы.

– Ну врешь же в глаза. Я тебя уже сто раз похоронила, в «Лиза-Алерт» ищут тебя, в полиции заявление. И Николаю, конечно, я звонила.

Константин помогал коварным шепотом:

– Скажи, что у бабы.

И я ухватился за эту ложь. Повинился, сознался, что был у женщины. С ребенком. В деревне. В какой? Я снова соврал, назвал первую, что пришла в голову после Пыжмы, большую деревню на юге области. На вопросы материны отвечал, представляя Тамару. Мать все еще пробовала злиться, но я чувствовал, что там, в крохотной комнатушке своей, она улыбается, почесывая загривок кошки Машки.

– Хорошая, что ли?

Я отвечал, что пока не разобрался, что не хочу поспешничать.

– А чего ждать? Взрослые люди. Ты вези ее сюда! С ребенком так с ребенком. Познакомишь.

Я обещал привезти, но сначала поклялся вернуться сам. Трубку клал с чувством страшнейшей тоски по привычной жизни. Как тоскуешь в больнице по своей постели, кружке и прочей малости. Константин, державшийся до конца моего разговора с матерью, смеялся теперь зычно, до кашля:

– Ну ты горазд врать!

Пока не улетела мысль, я решил спросить его о Тамаре. Почему-то вопрос этот долго стоял у меня в горле и вышел с большим трудом.

– Так вот она кто, твоя невеста!

Полицейский поставил на табурет передо мной суп, достал из кармана многажды гнутую алюминиевую ложку и сел на кровать рядом.

– Ты когда успел-то, герой-любовник?

Я рассказал про дождь, про спирт, про ночь в Сиянии, про Борьку и странную уловку с электричеством.

– У нее же генератор бензиновый. Я года четыре тому привез из Нижнего. Она его, как стемнеет, заводит. Свои штуки заряжает, фонари, там, телефоны. Забыла включить с перепою, ну баба…

Генератор? Выходит, и не было никакого коварства? Мне стало ужасно стыдно того моего представления о Тамаре, одинокой ведьме, заманивающей на потеху мужиков в свою избушку. Идиот. Я цедил бульон, куриный, наваристый, с лапшой и рисом. Константин неуловимо помрачнел и тоже через усилие начал:

– У нас с ней, того. Вроде как конфликт, на бытовой почве. Посрались, короче, с концами. Ничего не говорила она про меня?

Вроде и не говорила, но теперь понятен мне стал и этот ее взгляд, и тон голоса ее, когда она назвала мне имя полицейского. И не было тут никакой тайны.

– Вообще хорошая баба, бойкая. Она раньше меня тут осела. Я-то сам из Ядрина, сюда после академии переехал. Считай, семь – нет, восемь уже лет. А Тамарка и сейчас ничего, скажи, да? А тогда… Ты б знал…

Я кивал. Он кивал в ответ. Молчание затянулось, я попытался нарушить его хлюпаньем, но Константину, видимо, этого было недостаточно. Он встал, скрипнув кроватной сеткой:

– Гляжу, ты молодцом. Аппетит есть, значит, дела на лад пошли. Второй час, работать надо. Ты ночуй, а там, и правда, съезди, успокой мать. А потом приезжай за невестой.

Он пожал мне руку и вышел. С улицы зарычала «Нива», а потом все тише, тише, пока опять не осталась в избе одна только тишина.