Я видел беляну во сне той зимой часто. Горящую и замершую в песчаных наносах. Еще на плаву, но уже черную от копоти. Дымную, но почему-то не погибающую до конца. А еще мне снился дом. Как я приезжаю, собираю с пола тряпки, выставляю в ряды уцелевшие книги из сундука, вытираю пыль и выбрасываю рассохшиеся табуреты. Ночь от ночи мой дом становился чище. Но то его осаждали бандиты, то собаки выли под окнами, то в огороде я находил чужого черного кота. От этих снов я отмахивался новой работой, пультом от телевизора и джойстиком от «Икс-бокса».

Новый год мы с матерью встречали вдвоем, пакет с документами из Пыжмы пылился теперь между моим письменным столом и стеной. История о несостоявшейся невесте из деревни всплывала еще не раз. Я делал драматичное лицо, загадочно молчал, и мама отступала.

Отец звонил за это время два раза, но я ничего не рассказывал ему об Игоре. Сам он никогда бы не спросил. Он боялся его не меньше, чем я. Матери я только в январе сказал, что до меня дошла новость о смерти дядьки, ее это будто не впечатлило. Но потом, во второй половине февраля, когда установилась оттепель и запахло голой землей, за чаем в воскресенье она спросила:

– А дом? Не знаешь, кто там теперь в доме Игоря?

Я действительно не знал, и проще всего было ответить честно и коротко. Но вопрос этот отчего-то выбил меня из размеренного выходного настроения, из моего так долго строившегося спокойствия. Я сочинил для мамы историю про маргиналов, которые жили там вместе с дядькой, да так, наверное, и живут. Она поохала, фантазия моя как по маслу вошла в ее картину мира. Больше вопросов не было. У матери ко мне. Я же чувствовал, как дом все больше овладевает моими мыслями, как он проникает в мои планы. Окончательно дом победил в апреле, когда дикая животная сила потянула меня в Пыжму.

Я старался найти объяснение моему дурному желанию снова увидеть дом. Рассуждал так: это недвижимость, которая в теории принадлежит мне. И нет в мире больше ни одного такого места. В этой съемной квартире я не могу выбрать даже цвет обоев, и каждый месяц приходится держать в уме штуку очевидную, но обидную: ты здесь чужой, и в любой момент тебя попросят отсюда. И ты, как пять или шесть раз до этого, покорно пойдешь искать себе другое временное убежище, не сможешь ничего возразить. В Пыжме есть крыша и печь, есть баня. Необязательно там жить всегда, да и не получится, но можно приезжать туда, пусть затем только, чтобы почувствовать себя дома. Я перебирал документы, разглядывал спасенные из сундука старые фотографии: на многих из них краснели тонкие порезы. Мне было их жаль. И дом было жаль. Вот, наверное, о чем говорил Константин.

О Тамаре я почти не думал. Она и не снилась мне. Я вспомнил о ней, когда однажды возле «Пятерочки» увидел женщину с мальчишкой лет двенадцати в инвалидной коляске. Она пыталась втащить его на высокий бордюр тротуара, а я, как идиот, смотрел на ее мучения, слушал мычание капающего слюной себе на ворот подростка. А когда опомнился и кинулся помочь, она уже справилась сама. Я вспоминал Тамару под дождевиком в каплях воды, с тележкой на полустанке и никогда – горячей и обнаженной в моих руках. Представлял очертание фигуры ее и голос, но не видел лица.

Еще я читал. Сначала перед сном взбрело в голову узнать, откуда взялась Пыжма. Не река, а поселок. Я почти ничего не нашел. Наверное, деревня с марийским звучанием выстроилась в советское время. Или существовала как перевалочный пункт при лесозаготовке. Отсюда, видимо, и лесопилка. По Малой Пыжме лес, еще свежий, неотесанный, спускали в Большую и там собирали зимой одноразовые русские ковчеги-беляны. В графе «население» стояла цифра за две тысячи десятый год. Пять человек. По данным всемирной энциклопедии, Игорь числился пока среди живых. А кто еще? Безумная Рая. Чудаковатый дед Андрей.

Гораздо больше писали о Баках и ближайших к ним селениях. Рабочий поселок, лес, Ветлуга, север области и крестьянские бунты. Я закрывал глаза. Передо мной снова лежала на плахе голова, похожая на голову странного бродяги, приставшего ко мне под дождем. Горели избы, визжали девушки. Пресловутый беспощадный русский бунт. Отвратительно кровавая, поначалу успешная, как бы сказали теперь, низовая инициатива. Казаки и крестьяне шли за прелестными письмами Разина, принимали его как равного, такого же обездоленного. Наконец-то нашелся кто-то, говорящий на их языке, а не на барском. Они же до Астрахани дошли. Солнце, бахча, Волжское русло, самое широкое, с песчаными косами, островами на отмели. Зачем потом повернули к северу? Дались им эти болота, хмурый здешний народ, снежные зимы по полгода. Эти места, клюквенные, топкие, пахнущие даже летом прелой сыростью лесной подстилки, будто бы созданы для того, чтобы там все заканчивалось.

Мужик привычен к розгам и голоду, но от снисходительной милости, от старательного благодушия и вечной притворной жалости господ у мужика разом болят все зубы. Позже будут и «положение о крестьянах», и хождение в народ, и большевистские грандиозные мечты. Но людей не проведешь. Разве что на время. Как не проведешь природу, живую, дремучую, страшную. Наверное, это и есть та самая русская хтонь. Лесные темные чащи, деревенские темные люди, темные от времени избы и бани. Суеверия и колдовство вместо медицины и знания. Древнее ремесло вместо прогресса.

Я разглядывал фото по запросу «русская хтонь». Разрушенные храмы, сбитые купола и колокола, женщины в мрачных нарядах, мертвые деревни. И вместе с неуютом, с боязнью прикоснуться ко всей этой жути я чувствовал, что мне это нравится. За руинами я чувствовал память и историю, красоту и загадку. Непривычную моему городскому глазу экзотику. Было немного совестно такого моего взгляда «сверху» на условно свое, как на чужое, заграничное. И давно ли прозаичная клюква удивляет меня сильнее импортной жвачки? С другой стороны, как не удивляться, если толком не знаешь?

Еще я решил попробовать узнать о ящере. Не сильно надеялся найти что-то стоящее, даже покраснел от стыда за свое больное любопытство, будто кто-то мог видеть меня теперь. Но по запросу «большой ящер Ветлуга» поисковик выдал не только статьи, но даже изображения чудного, немного забавного видом наивной своей морды, зверя. Ветлугазавр. Назывался он и выглядел так, будто его выдумал увлеченный палеонтологией мальчишка, но, согласно источникам, ящер такой и в самом деле существовал, но очень давно, задолго до появления людей и Пыжмы. Как же тогда я мог встретить его в лесу? Захотелось набраться смелости и спросить о нем кого-нибудь еще. Константина? Тамару? Но тогда я еще сомневался, должен ли возвращаться в брошенный пыжменский дом. Все решило кошмарное происшествие, окончательно развязавшее мне руки.

В начале апреля, дождавшись первой листвы, мама заболела ковидом. Я ходил за ней, пока сам не свалился с температурой. Скорая забрала маму в больницу, и больше мне уже никогда не пришлось увидеть ее. В жару я ворочался на оставленной ею кровати в нашей общажной комнате. Казалось, мне семь или девять, я лежу и жду, когда мама подойдет, принесет воды и порошок, подтянет повыше одеяло. И она приходила, стояла рядом с полной кружкой холодной воды, я разжимал пересохшие губы, тянулся к ней, но не мог подняться. А наутро просыпался, оправлялся, хлебал жадно остывший чай и звонил в приемный покой инфекционной больницы. Мне отвечали спокойно и равнодушно: «Состояние стабильно тяжелое». Я нажимал «отбой», ложился в просоленную моим потом постель и снова видел маму.

Когда я поправился и смог наконец поесть, они уже сами позвонили мне, выразить формальные соболезнования. А я так устал от тяжелых снов, что не смог поверить этой новой реальности. Посидел немного, спустив на пол голые ступни, набрал приемный покой, дежурно задал свой обычный вопрос о состоянии матери и снова услышал соболезнования. И все равно даже тогда я не смог заплакать. Меня словно высушило многодневным жаром, жаждой, которую ничем было не утолить, болью и бредом нездорового разума.

Но смерть не отменить. У меня появилось много новых неприятных обязанностей. Оказывается, кроме медицинского свидетельства о смерти нужно еще и гербовое, а кроме погребения покойному требуются еще одежда, грим, транспорт, отпевание, кремация, земля или место в колумбарии и поминальная трапеза, на которую нужно суметь всех позвать. Вот тогда я в первый раз за последние несколько лет сам позвонил отцу.

Я считал гудки, не надеясь, что он ответит. Но он взял трубку на седьмом. Новость о смерти матери, кажется, очень его удивила. Она была моложе его почти на шесть лет. Я очень давно, наверное, с детства, ни о чем его не просил. Но он медлил, молчал в трубку, сам не предлагал приехать, и мне пришлось выговорить, что он нужен мне здесь.

– Да-да, конечно. Сегодня вечером будет вертолет, а там… Думаю, послезавтра рано утром. Карта к номеру привязана?

Он обещал быть на связи и перевел мне денег на похороны. Почти столько, сколько с меня попросили ритуальщики. Утром за день до похорон он позвонил уточнить номер квартиры и спросил, пью ли я водку. Этот его вопрос будто перечеркнул все его участие в моей жизни в эти катастрофические два дня. Когда он появился на пороге моей съемной квартиры, я даже не подал ему руки. Хорошо, что сосед мой уехал к себе на родину в Арзамас, а то стыда не оберешься с таким гостем, как мой отец. Мы молчали в кухне, он навалил себе в чай четыре ложки сахара, и я почувствовал, как раздуваются мои ноздри. Наверное, так же он раздражал мать, когда отрезал от колбасы круги толщиной с два пальца или намазывал масло на хлеб жирным слоем. Не было жалко сахара или масла. Бесила это его спокойная уверенность в том, что он здесь хозяин, ему все можно, и не так важно при этом, останется ли другим.

– Работаешь?

Я отвечал так же скупо.

– В рекламе – это в телике, что ль?

Он громко отхлебывал из материной любимой кружки. Я холодно объяснял, что сейчас рекламы больше в интернете.

– В тиктоках в этих ваших?

Я ответил, что не только, и спросил, надолго ли он.

– Не-е, завтра все уделаем, просплюсь – и в Москву, оттуда на ближайшем домой. Любашка мелкая опять с соплями, в сад не ходит. Мамку дома терроризирует. Ты знаешь, какая она? Артистка! Погодь…

Он показал мне видео, на котором девочка-трехлетка неразборчиво читает стихи, потом еще одно, и еще потом с горкой, с танцами, в куче игрушек.

– Вон, видал, у ней сколько добра! У вас-то столько не было. Скажи, на Женьку нашу похожа?

Я встал из-за стола, подошел к раковине, включил воду и долго простоял к нему спиной, перетирая одни и те же ложки. Потом он спросил, может ли поспать на моем диване, я кивнул.

– А, это… Ты водки взял уже? В смысле на что? На поминки.

Я удивительно легко для себя поверил, что так и надо, сходил в «Магнит» за «Стандартом». Народу набралось немного. Мы с отцом, две материны коллеги, соседи по общажному этажу. Я взял три бутылки. Отец посмеялся:

– Это ты нам с тобой на двоих взял, что ли?

С моего приключения в Сиянии я только в Новый год выпил два бокала шампанского и точно не хотел водки. Отец же не хотел слушать. Сам спустился в магазин, вернулся через час еще с пятью бутылками и, как мне показалось, навеселе. Я замер перед монитором, изображая, что работаю. Отец включил запыленный телик и так и заснул под его бубнеж. Я кинул на пол в кухне свою забывшую лес походную пенку, укрылся курткой и проворочался до самого утра под отцовский храп.