1 ноября 1918 года Малиновскому был предъявлен весь следственный материал. Затем ему вручили постановление Следственной комиссии о передаче его дела в Обвинительную коллегию Трибунала. По просьбе Малиновского ему назначили защитника. 3 ноября было готово обвинительное заключение. В нем устанавливалось, что Малиновский добровольно и сознательно, по собственной инициативе и исключительно из целей корыстного обогащения предложил свои услуги охранной полиции и своей службой в полиции причинил «прямой ущерб русскому рабочему классу и грядущей российской рабоче-крестьянской революции».

5 ноября 1918 года в газете «Известия ВЦИК» появилось сообщение: «Сегодня в 12 часов дня в Кремле открывается сессия Верховного Революционного трибунала. Первым будет разбираться дело по обвинению бывшего члена Государственной думы Р. Малиновского в провокаторстве».

Два курсанта ввели в зал здания Судебных установлений в Кремле Романа Малиновского. Он сел на скамью, отделенную барьером, и сразу уткнулся в папку с бумагами; на протяжении всего процесса он избегал смотреть в зал, словно боясь встретиться глазами с теми, кого предавал.

В зал вошли обвинитель Крыленко и защитник Оцеп. В четверть первого на невысоком помосте появились судьи Верховного Революционного трибунала. Кресло председателя занял Карклинь. После оглашения длинного обвинительного акта Карклинь обратился к подсудимому:

— Гражданин Малиновский, вы признаете себя виновным?

— По существу признаю себя виновным, но некоторые пункты отрицаю.

Крыленко предложил Малиновскому уточнить, какие именно факты, установленные на предварительном следствии, он отрицает. Малиновский сказал, что не давал взятки писарю за справку о несудимости, не имел он в Петербурге на квартире телефона, не получал прибавки к жалованию от Белецкого и т. п.

Трибунал приступил к допросу свидетелей.

В зал вызвали Валентина Федоровича Плетнева, бывшего меньшевика. Он знал Малиновского еще в начале его «карьеры», когда тот подвизался в Москва в профсоюзе рабочих-металлистов. Среди рабочих уже тогда поговаривали, что Роман снюхался с охранкой. Чтобы рассеять слухи, Малиновский иной раз сам заводил разговор о провокаторах, мол, скоро кое-кого выведут на чистую воду. Затем Плетнев сообщил, что до 1911 года Малиновский вращался в меньшевистских кругах и многие даже удивились, узнав, что он баллотируется в Государственную думу по большевистскому списку. Маскируясь под большевика, Малиновский рассчитывал скорее и надежнее сделать «карьеру», поднять себе цену в глазах охранки.

В зал ввели Джунковского, бывшего командующего отдельным корпусом жандармов и товарища министра внутренних дел. Крыленко предложил Джунковскому сказать, когда он и председатель думы Родзянко узнали о службе Малиновского в тайной полиции.[20]

— Я не совсем хорошо помню, — ответил Джунковский уклончиво.

Потом все же вспомнил, что о службе Малиновского в охранке ему сообщил Белецкий еще до своего ухода из департамента полиции, где-то в начале 1914 года (Малиновский был уволен в мае того года).

— А вы сказали Родзянко?

— Это Родзянко меня спросил: «Скажите, Малиновский — сотрудник департамента полиции, мне вы это можете сказать?». Я подтвердил...

— Почему же скрыли от думы?

— Был бы слишком большой скандал!

— Вы подтверждаете факт выдачи Малиновскому шести тысяч рублей при отъезде за границу?

— Безусловно.

После десятиминутного перерыва в зал ввели Виссарионова, вице-директора департамента полиции. Он подробно рассказал о свиданиях Малиновского с Белецким, на которых обычно присутствовал. Виссарионов заявил, что его пугала «глубокая нервность Малиновского», она могла подвести его, а заодно и охранку.

Защитник высказал предположение, что «глубокая нервность» Малиновского была следствием того, что он тяготился своим двойственным положением, и просил Виссарионова указать на какие-нибудь факты, подтверждавшие это. Но свидетель не мог назвать ни одного такого факта.

Крыленко поставил Виссарионову вопрос: что, по его мнению, было более весомым — польза для правительства от сведений, которые давал Малиновский, или тот ущерб, который он, сам того не желая, наносил правительству своими выступлениями в думе? Виссарионов ответил, что ущерб правительству все же перевешивал.

Трибунал перешел к допросу подсудимого. Малиновский ответил отрицательно на вопросы о том, знал ли он, кто еще работает на охранку, содействовал ли он тайной полиции во время ликвидации московской рабочей газеты «Наш путь». После следующего перерыва Трибунал заслушал пространное объяснение Малиновского.

На суде некоторые свои поступки Малиновский объяснял по-другому, чем на предварительном следствии. Свое согласие идти служить в охранку он объяснял теперь не столько опасением, что рабочие узнают про его уголовное прошлое, сколько тем, что полиции удалось убедить его в безнадежности борьбы, мол, «кругом измена, кругом провокация». Свои колебания перед тем, как согласиться стать провокатором, Малиновский объяснил не отвращением «к этому предложению», а боязнью не справиться «с той двойной ролью, которую я должен был нести».

По залу пронесся гневный шум, когда Малиновский заявил, что он «совершенно спокойно согласился служить в охранке», а потом уже «не колебался ни в чем, вопроса об угрызении совести у меня не было. ..». И, словно спохватившись, добавил, что после возвращения с Пражской конференции ничего важного полиции не сообщал, а пройдя в думу, старался от полиции многое скрыть, ему, мол, доставляло удовольствие морочить жандармам голову...

— Но там приходилось работать с такими, как Белецкий, Виссарионов и Иванов. Более преступных личностей, чем Виссарионов и Иванов, я никогда не видел и не могу себе представить. Это охранники до мозга костей, так умело высосут из человека даже то, чего он не хочет сказать... Они сделали из меня свое орудие. Конечно, не без моего согласия, я ведь мог протестовать. Но их способы начали действовать разрушающим образом на мою психику. Я перестал быть человеком...

Более определенно, чем на предварительном следствии, Малиновский показал на суде о своих стараниях попасть в думу.

— Если я все-таки попал в думу, то потому, что этого хотел, и если бы не хотел, если бы не прикладывал стараний, то я бы туда не попал... Были препятствия, их я преодолевал средствами и приемами, которые разрушали меня морально...

Избрание в думу, по словам Малиновского, не доставило ему ожидаемого удовлетворения, а наоборот:

— У меня с особой силой проявлялся страх, что меня могут открыть... Этот страх, что я могу быть открытым, делал из меня такого человека, что я постоянно дрожал, дрожал перед каждым... Порвались нервы... порвалось все... В это время Надежда Константиновна писала в письме: «Роман заработался». Нет, не заработался, дышать стало нечем, мне хотелось уйти...

Несколько иначе, чем на предварительном следствии, Малиновский объяснял на суде, почему он в Поронине обманул партийную комиссию, созданную ЦК по его делу.

— Думал, никогда не откроется, что я доносил, охранка уверяла, что и следа не останется, все расписки уничтожат и я никогда не смогу быть открыт... Потому и не сознался в Поронине...

Зал снова гневно зашумел. Но Малиновский, словно не замечая этого, продолжал:

— Я верил, что никогда не обнаружится, что я был провокатором... И в немецком плену я думал, что, если вернусь, то не буду рядовым работником, а в силу присущих мне качеств я опять выдвинусь...

Полностью разоблаченный, Малиновский еще мечтал о карьере, о власти над другими людьми, о славе! Свои длинные показания, продолжавшиеся более часа, Малиновский закончил патетически:

— Вот и все, что я хотел сказать... судите меня, как я должен быть судим. И мне, и вам приговор ясен. Верьте мне: я его спокойно приму, потому что другого не заслужил. Все!

Малиновский кинул взгляд на суд и сел. Многие в этом взгляде Малиновского уловили обратное тому, что звучало в его словах: надежду на пощаду.

Председатель объявил:

— Ваше слово, товарищ обвинитель.

Крыленко начал с того, что преступление признано, смысл его ясен.

— Основным фактом, подлежащим выяснению в этом процессе, гвоздем процесса является вопрос: зачем, зная свои преступления, зная оценку их.., зачем, в силу каких психологических оснований, на что рассчитывая, добровольно явился сюда и отдался в руки революционных властей провокатор Роман Малиновский? Вот первый вопрос, который встает перед нами и который каждый из нас хотел бы разрешить. Может ли суд поверить, что Малиновский явился, только движимый сознанием своей вины и желанием искупить ее хотя бы смертью? Или тут имелся расчет на что-нибудь? Вот вопрос, который стоит перед нами, и да будет мне позволено ответить, исходя не из факта добровольной явки Малиновского и его раскаяния, а исходя из анализа мельчайших деталей — они, быть может, поведают нам правду более искреннюю и более глубокую, нежели факт явки и все самобичевание здесь подсудимого.

Анализируя факты, добытые в ходе предварительного следствия, обвинитель приходит к выводу, что верить в искренность Малиновского нельзя. В характере Малиновского доминирует авантюризм самый бесшабашный и самый беспринципный, руководимый исключительно личным честолюбием. Для осуществления своей цели Малиновский не останавливался ни перед чем.

Был ли он человеком, запутавшимся и попавшим в лапы охранки? Терзается ли он своим предательством?.. На все эти вопросы я отвечаю: нет и нет. Анализ действий Малиновского говорит обратное!

В заключительной части своей речи обвинитель сказал:

— Человек без чести и без принципов, извращенный и аморальный с первых же своих шагов, решивший стать предателем, как он сам признает, «без угрызения совести»; человек, поставивший своей задачей чистый авантюризм и цели личного честолюбия и для этого согласившийся на страшную двойную игру, — человек крупный, в этом нет сомнения, но потому вдвойне, в сотню раз более опасный... не имеющий никаких сдерживающих центров, кроме личных целей, — вот кто был Роман Малиновский в момент избрания в думу!

Обрисовав основные преступления Малиновского, прокурор снова возвращается к вопросу, поставленному в начале своей речи: зачем же он пришел с повинной?

— Это его последняя карта и последний расчет. Что даст ему жизнь в Канаде или в Африке? Ведь он мог уехать туда и не возвращаться в Россию. Но жить в бесславии, влачить дни под гнетом всеобщего презрения и ненависти... А вдруг помилуют? А вдруг выйдет? А вдруг удастся последний кунштюк? Это — последняя карта и последний риск, и старый авантюрист решил: революционеры не злопамятны, авось выйдет!

Свою речь Крыленко закончил так:

— Человек, который нанес самые тяжелые удары революции.., а потом пришел сюда, чтобы здесь продемонстрировать свое раскаяние, я думаю, он выйдет отсюда только с одним приговором. Этот приговор — расстрел.

Защитник Оцеп просил Трибунал учесть, что «проклятые условия жизни толкнули Малиновского в щупальца жандармов с инквизиторской психологией, которые творили из человека провокатора». Защитник призвал суд поверить в искренность Малиновского, в его раскаяние, принять во внимание его добровольную явку с повинной.

— Граждане судьи, — закончил Оцеп, — ... не только как защитник, но и как человек, прошу с вашей стороны гуманизма по отношению к моему подзащитному.

Малиновскому предоставили последнее слово. Он использовал его для того, чтобы вступить в спор относительно размера жалованья, которое он получал в департаменте полиции, — 500 или 700 рублей... Ни одного искреннего слова не прозвучало в последней речи Малиновского перед Трибуналом.

Вечером 5 ноября 1918 года Карклинь в напряженной тишине зала объявил приговор: Он был краток: «Именем Российской Социалистической Федеративной Советской Республики Революционный трибунал при ВЦИК.., заслушав и рассмотрев в заседании своем пятого ноября сего года дело Романа Вацлавовича Малиновского... 40 лет, по обвинению его в провокаторстве, признал: предъявленные к нему, Малиновскому, в заключении Обвинительной коллегии Революционного трибунала при ВЦИК обвинения доказанными, постановил его, Малиновского, расстрелять. Приговор привести в исполнение в 24 часа...».

В ночь на 7 ноября 1918 года приговор был приведен в исполнение.