— При каких обстоятельствах состоялся ваш уход из Государственной думы? — спросил Кингисепп Малиновского на последнем допросе.

— Я все время думал, как вырваться из этого ада страданий... Не раз говорил Белецкому, что не в силах больше так жить, уйду из думы. Белецкий не хотел и слышать об этом... Но я просто погибал... Ведь до чего дошло: я как малый ребенок плакал при малейшем расстройстве... Днями ходил с перевязанной головой. Врал, что лошадь меня ударила. А по правде: я бился головой об стенку... Я ушел из думы потому, что не хватило сил переносить мучения...

— Вы утверждаете, что ушли из думы по собственному решению?

Малиновский с обидой ответил:

— Всякое болтают... будто я ушел из думы по требованию Джунковского, который сменил Белецкого. Не верьте этому, это неправда! Еще зимой я хотел покончить со всем: отказаться от депутатского мандата, уйти из охранки... На этой почве у меня с Белецким разыгрался скандал, я пригрозил застрелиться... Тогда Белецкий сказал: «Ну, хорошо, отпустим вас, нужно только выбрать удобный момент...».

— Какой же момент сочли удобным?

— Конфликт в нашей фракции... я сознательно его вызвал, чтобы иметь повод уйти... мол, довели меня до этого...

— Свою фракцию вы предупредили, что выходите из думы?

— Нет, от нее скрыл... А пошел прямо в кабинет Родзянко, бросил ему на стол заявление и вышел...

Кингисепп перелистал показания Белецкого и Джунковского, внимательно посмотрел на Малиновского, сидевшего перед ним в напряженной позе, и спросил:

— Вы продолжаете утверждать, что покинули думу без давления со стороны полиции, по собственному решению?

— Да, сам ушел... не мог больше... из думы ушел и с охранкой порвал... Ведь я никогда не хотел быть провокатором. Так уж сложилось, что упал в пропасть... И наконец вырвался, порвал со всем, что превращало мою жизнь в сплошной ад...

Кингисепп вызвал начальника караула:

— Приведите Джунковского!

Видимо, Малиновский рассчитывал на то, что Джунковский либо сбежал, либо уже осужден и расстрелян, как Белецкий, и потому со смешанным чувством страха и растерянности смотрел, как к столу следователя медленно подошел плотный пожилой человек, не утративший своей сановитости. Малиновский сделал движение, чтобы вскочить, но тут же замер, опустив голову.

Владимир Федорович Джунковский до назначения товарищем министра внутренних дел и командующим отдельным корпусом жандармов являлся московским губернатором. С Белецким он был на ножах и сейчас, отвечая на вопросы следователя, с явным удовольствием изобличал своего предшественника в неразборчивости в средствах. Когда Джунковский узнал, что господин Малиновский состоит в числе сотрудников директора департамента полиции и в то же время занимает пост члена Государственной думы, нашел эти обязанности совершенно несовместимыми... Джунковский неоднократно рекомендовал Белецкому удалить секретного сотрудника из думы, но тот не соглашался... Когда Белецкий ушел в отставку и на его место назначили Джунковского, он первым делом распорядился убрать Малиновского из Государственной думы, сделав это безо всякой огласки, чтобы не производить скандала. Лучше всего, если Малиновский сразу уедет за границу.

— Вы удостоверяете факт выдачи Малиновскому шести тысяч рублей при отъезде за границу? — спросил Кингисепп.

— Да, я разрешил выдать ему из сумм департамента полиции шесть тысяч рублей, насколько мне помнится, годовое содержание, которое получал Малиновский. Так и было сделано...

— Отрицаю, ничего не получал, — тихо возразил Малиновский.

— Милостивый государь! — вскинулся на него Джунковский, но Кингисепп жестом руки остановил его.

— Скажите, Малиновский, — обратился Кингисепп к подследственному, — какой был у вас разговор с Белецким, когда он покидал свой пост директора департамента полиции?

— Белецкий уже согласился меня отпустить, а вот как отнесется к этому новый директор, не знал... поэтому я просил Белецкого, чтобы он сам все устроил... отпустил меня из охранки...

Кингисепп раскрыл на нужном месте показания Белецкого.

— А вот Белецкий говорит, что вы просили его о другом... чтобы вас не выгоняли из охранки, а дали бы там свободу действий, как осведомителю...

— Врет Белецкий!

— Белецкий, уходя из департамента, поблагодарил вас за службу... После его ухода никто из департамента полиции вас больше не вызывал, не так ли, гражданин Джунковский?

— Я отказался принимать Малиновского.

— Вы, Малиновский, этим встревожены и пишете Белецкому: «Во имя моих заслуг перед департаментом полиции и ваших постоянно добрых ко мне отношений, умоляю выяснить, чего хочет от меня Джунковский?». Вы просите Белецкого похлопотать за вас, чтобы новый директор вам доверял и приблизил к себе... Вы не хотели рвать с полицией, Малиновский!

— Я сам ушел, сам!

Кингисепп взглядом велел ему помолчать и продолжил:

— Поняв, что полиция хочет от вас отделаться, вы умоляете Белецкого уговорить Джунковского хоть «обеспечить денежно» вас и вашу семью. Свидетель Джунковский, Белецкий обращался к вам по этому поводу?

— Да, и из уважения к господину Белецкому я...

— Ясно! Вам было известно, когда уехал Малиновский?

— Мне доложили сначала, что он выбыл из Петербурга, а потом, что он переехал границу...

Джунковского увели.

Продолжать допрос Малиновского следователь не спешил. Он перебирал в памяти все, что было связано с неожиданным уходом Малиновского из думы... Это было тогда, как гром среди ясного неба. Никто не мог понять, что толкнуло его на этот шаг. Меньшевики распустили слухи, что Малиновский провокатор, но не могли подтвердить это ни одним убедительным фактом. Сознательные рабочие единодушно осудили Малиновского за дезертирство, но слухам не верили.

Поступок его объясняли по-разному. Кингисепп перечитал показания большевиков, которые они дали следователю еще весной — летом 1917 года. Надежда Константиновна Крупская заявила: «Когда Малиновский неожиданно вышел из членов думы, то это обстоятельство объяснялось нами, как следствие его нервности, его недоразумений с софракционерами...». Зиновьев заявил следователю, что во время одного приезда Малиновского в Поронин, тот поделился с ним своим желанием сложить с себя полномочия члена думы, но тогда Зиновьев счел, что «это каприз». Далее Зиновьев говорил: «Малиновский казался очень самолюбивым, болезненно самолюбивым человеком... Что такой человек может быть провокатором — никому не могло и прийти в голову...»[19]

После бегства из думы Малиновский неожиданно объявился в Поронине, где тогда находилось заграничное бюро ЦК РСДРП. Кингисепп решил тщательно расследовать его поведение там и узнать, как он объясняет свой поступок.

— В Поронине вы сказали правду?

— Зачем? Ведь я уже покончил с этим...

— Чем же вы объяснили свой уход из думы?

— Приводил мотивы личного характера... связанные с моим прошлым... но какие, сейчас не помню... сослался на конфликты во фракции...

Когда Малиновского увели, Кингисепп пошел к Елене Федоровне Розмирович, она ведь в те дни была в Поронине, где давала показания комиссии ЦК, созданной для расследования дела Малиновского. Розмирович рассказала:

— В Следственной комиссии я давала против Малиновского обширные показания. Рассказала все доходившие до меня слухи, все свои подозрения, перешедшие потом в уверенность... Ленин настоял на том, чтобы я повторила свои показания в присутствии Малиновского. Хотя мне было и тяжело, но я это сделала... Малиновский давал объяснения по некоторым пунктам моих показаний, причем старался дискредитировать меня в глазах членов комиссии, не останавливаясь и перед инсинуациями личного характера...

— Вы приводили факты?

— Чаще всего в своих показаниях я выражалась так: «Если бы вы сами видели, если бы сами слышали Малиновского, то и у вас тоже была бы уверенность в его виновности...» ...Могу еще указать на одно обстоятельство, которое я приводила в комиссии... На наших собраниях Малиновский сообщал свои впечатления по поводу каких-либо фактов необыкновенно увлекательно и красноречиво, а в думе та же его речь получалась гораздо бледнее, он как бы сглаживал острые углы...

Кингисепп вернулся в свой кабинет. В папке прежнего дознания нашел сообщение Надежды Константиновны Крупской о партийном суде над Малиновским в Поронине:

«Малиновский... представлял не вполне ясные причины своего ухода, лишь некоторое время спустя он дал более или менее принципиальное объяснение своему поступку; вначале же ссылался на то, что погорячился, что если бы председатель Государственной думы не поторопился, то он, Малиновский, взял бы свое заявление обратно... Обращала на себя внимание некоторая театральность Малиновского... В оправдание своего ухода он ссылался на разногласия с товарищами по фракции. Данных, изобличавших Малиновского в сотрудничестве с охранными отделениями, не имелось в нашем распоряжении, потому партийный суд единогласно постановил считать обвинение недоказанным; свидетели Розмирович (Трояновская) и Бухарин не могли, насколько я знаю, подтвердить своих подозрений никакими серьезными фактами...».

В комиссию, образованную ЦК для разбора дела Малиновского, входил и Зиновьев. В 1917 году он объяснял решение комиссии так: «...Мы выслушали ряд свидетелей (Бухарин, Розмирович). У нас не осталось и тени сомнения в том, что он не провокатор. Уход объяснялся личными делами, усталостью, нервностью, болезненным самолюбием. Питерцы требовали более строгих мер за нарушение дисциплины. Но в провокацию ни Петровский, ни Каменев и другие ни секунды не верили...».

Кингисепп сидел и размышлял о поведении Малиновского на партийном суде в Поронине. Вошла Елена Федоровна и молча положила перед ним несколько отпечатанных на машинке страниц.

— Только что доставили из архива...

Кингисепп взглянул на бумаги и понял, что теперь-то все станет ему ясным. Это были письменные показания Владимира Ильича следователю Чрезвычайной Следственной комиссии по расследованию преступлений царского режима Н. А. Колокову от 26 мая 1917 года. Владимир Ильич писал о партийном суде над Малиновским:

«После ухода Малиновского мы назначили комиссию для расследования подозрения (Зиновьев, Ганецкий и я). Мы допросили немало свидетелей, устроили очные ставки с Малиновским, исписали не одну сотню страниц протоколами этих показаний (к сожалению, из-за войны многое погибло или застряло в Кракове). Решительно никаких доказательств ни один член комиссии открыть не мог. Малиновский объяснял нам свой уход тем, что не мог дальше скрывать своей личной истории, заставившей его переменить имя, что история эта связана-де с женской честью, что история имела место задолго до его женитьбы, он назвал нам ряд свидетелей в Варшаве и в Казани, между прочим, одного, помнится, профессора Казанского университета. История казалась нам правдоподобной, бурный темперамент Малиновского придавал ей обличье вероятности, оглашать такого рода дела мы считали не нашим делом. Свидетелей мы постановили вызвать в Краков или послать к ним агентов комиссии в Россию. Война помешала этому.

Но общее убеждение трех членов комиссии сводилось к тому, что Малиновский не провокатор, и мы заявили это в печати».

Далее В. И. Ленин указал причины, почему ЦК партии и он лично не верили в провокаторство Малиновского:

«Мне лично не раз приходилось рассуждать так: после дела Азефа меня ничем не удивишь. Но я не верю-де в провокаторство здесь не только потому, что не вижу ни доказательств, ни улик, а также потому: что, будь Малиновский провокатор, от этого охранка не выиграла бы так, как выиграла наша партия от «Правды» и всего легального аппарата... Малиновский превратился в одно из звеньев длинной и прочной цепи, связывавшей (и притом с разных сторон) нашу нелегальную базу с двумя крупнейшими органами воздействия партии на массы, именно с «Правдой» и с думской с. д. фракцией. Оба эти органа провокатор должен был охранять, чтобы оправдать себя перед нами».

Когда Кингисепп возобновил допрос Малиновского, то первым делом спросил:

— Почему в Поронине вы не сказали правду, если, как уверяете, уже тогда порвали с полицией?

Малиновский поднял на следователя удивленные глаза:

— Так там же мне вполне доверяли, чего же мне было сознаваться! Вот если бы мне не верили, тогда другое дело, может быть, и сознался бы...

Кингисепп побледнел от охватившего его гнева. Но тут же взял себя в руки и спросил глухим голосом:

— Так и уехали, не сказав правды?!

И услышал в ответ:

— Знайте, когда я прощался с Лениным, то каждая клеточка моего тела дрожала. Если вам тяжело, то подумайте, что было тогда со мной, хоть я и провокатор, но ведь тоже человек...

Кингисепп подумал: есть ли смысл продолжать следствие? Малиновский уже сказал о себе все! Следователь отвернулся к окну, почти не слушая, что говорит Малиновский. А тот вновь стал многословно уверять, что, находясь с 1915 года в немецком лагере для военнопленных в Альтен Грабау, сделался совсем другим человеком, полностью осознал мерзость своих преступлений.

— Я не решал, это решилось само собой — я должен предстать перед народным революционным судом... Куда мне было деваться? Мне нечем было жить, как только верой в ваше правое дело, а к вам мне двери были закрыты, я их сам закрыл. Ехать в Польшу, куда меня хотели послать как поляка, остаться в Германии — это значит скрываться, а я этого не хотел, не мог. Вот и решил приехать сюда, чтобы кровью смыть свой позор... Потому я, приехав в Петроград, и пошел в Смольный. Там сказал: «Арестуйте меня, я Малиновский!»

Кингисепп не верил Малиновскому, в его раскаяние, в его готовность смертью искупить свои преступления... Когда Малиновский, наконец, замолчал, Кингисепп вызвал часового и приказал ему отвести подследственного в тюрьму ВЧК.