30 октября 1918 года Кингисепп продолжил допрос Малиновского.

— В Петербурге вы встретились с Белецким... Продолжайте!

— Белецкий сразу предложил мне такие условия: встречаться редко, ни в каких доносах о местной партийной жизни или на каких-нибудь лиц он не нуждается, это дело охранного отделения. Арестов по нашим разговорам он производить не будет. Белецкому нужно знать общее настроение и положение в партии. Два раза в месяц он, дескать, получает сводки докладов от охранных отделений и заграничных агентов, но в них всегда такая путаница, разноголосица, что сам черт ногу сломит. Все донесения нуждаются в перепроверке, вот в этом я и стану ему помогать...

Кингисепп не стал спрашивать у Малиновского, где и как проходили эти свидания. Об этом рассказал Белецкий:

«Свидания с Малиновским я назначал в отдельных кабинетах второклассных и первоклассных ресторанов (имеющих двойные входы) с принятием мер предосторожности, заранее обеспечивая на подставное имя кабинет и заранее придя, чтобы установленная за Малиновским проследка не могла догадаться о моем присутствии, а иногда в закрытых наемных экипажах и один раз в департаменте полиции... Мои свидания с Малиновским устраивались по предварительному соглашению в дни, намеченные на предыдущем свидании: если же что-нибудь задерживало его или меня или являлась экстренная необходимость, то у него на квартире был заведен на отпущенные мною деньги телефон и у нас были установленные с ним имена, отчества и разговорные шифры...».

— О чем же вы говорили с Белецким? — спросил Кингисепп.

— Я делал Белецкому доклады о своих поездках, передавал ему, что слышал от других членов фракции, — ответил Малиновский и поспешно добавил, словно желая предупредить вопрос следователя: — я избегал давать сведения о партийных работниках на местах...

Белецкий сообщал более откровенно:

«После приезда депутатов на заседания Государственной думы, Малиновский неукоснительно докладывал о всех привезенных депутатами из своих районов впечатлениях и данных о местной работе, чем давал возможность не только проверять деятельность моих наблюдательных учреждений, но и принимать меры к пресечению местного партийного движения... Приходя на каждое свидание, я брал с собою переписку из департамента полиции или поступившие бумаги, чтобы получить от Малиновского те или другие разъяснения относительно возникших на местах вопросов или лиц, проходивших по перепискам департамента полиции... поручая ему, если он не мог дать ответа, узнать у соответствующих депутатов и к следующему разу мне сообщить...».

— Привирает Белецкий, — раздраженно бросил Малиновский.

Следователь приказал ввести свидетеля Сергея Геннадиевича Виссарионова, бывшего вице-директора департамента полиции. Он был правой рукой Белецкого. Учтиво поклонившись, Виссарионов быстро прошел к указанному ему стулу и, еще раз поклонившись, сел. На Малиновского он старался не смотреть.

— Следствие интересуется свиданиями Малиновского с Белецким. Как часто они происходили?

— Приблизительно раз в неделю, а если у Малиновского бывали сведения, с его точки зрения существенные, то и чаще... Обыкновенно на каждом свидании Белецкий и Малиновский уславливались о следующей встрече или Малиновский говорил: если что-нибудь будет, я позвоню... Белецкий приказал мне присутствовать на этих встречах и вести запись бесед...

Пространно изложив содержание бесед — причем показания Виссарионова повторяли то, что следователь уже знал из объяснений Белецкого, — бывший вице-директор добавил, что Малиновский при каждой встрече получал от Белецкого задания, которые тоже записывались.

— И стоимость услуг тоже?

— Точно не могу сказать, но насколько припоминаю, в конце беседы записывалась и стоимость услуг... Белецкий очень высоко ценил Малиновского и постоянно увеличивал ему вознаграждение...

Кингисепп приказал часовому вывести Виссарионова, но в тюрьму пока еще не отправлять.

В комнате следователя на несколько минут воцарилась тишина, лишь Малиновский сопел и откашливался.

— Продолжайте ваши показания!

— Я делал Белецкому также доклады о своих поездках за границу. Больше всего он интересовался Лениным и политической стороной дела... Подробно спрашивал о заседаниях ЦК, но я спокойно врал, ведь проверить меня Белецкий не мог... Решения ЦК передавал Белецкому в таком перестроенном виде, что до правды ему было не докопаться. Вообще я старался нанести партии как можно меньше вреда.

Кингисепп строго взглянул на Малиновского и начал предъявлять доказательства.

Вот донесение Малиновского в департамент полиции от 8 января 1913 года о совещании ЦК РСДРП с партийными работниками в Кракове. В нем перечислены все участники совещания, приведены тексты резолюций, поименно назван состав ЦК, его агенты в Московской области, в Петербурге, в Гельсингфорсе.

— Укажите, что вы в этом донесении передали в перестроенном виде? — потребовал Кингисепп.

Малиновский прочел свое донесение, подумал и ответил:

— Забыл уж...

— К сожалению, здесь все верно!

На стол легло второе донесение Малиновского от 23 сентября 1913 года: «Сегодня в 5 часов дня и до 7 часов было в квартире Петровского заседание Русского Ц. К. Присутствовали Андрей (Я. М. Свердлов), Малиновский, Петровский, Филипп (Голощекин) и Вал. Ник. Лобова... Во исполнение директив Ленина было поручено командировать Малиновского поставить в Гельсингфорсе типографию. Связь должна идти через Шотмана...».

Вслед за этим Кингисепп предъявил Малиновскому его третье, четвертое, пятое донесения и после каждого Кингисепп предлагал Малиновскому указать, где он ввел жандармов в заблуждение, и каждый раз тот бормотал в ответ: «Не помню, давно было... забыл...».

— Письма, которые шли на ваше имя из ЦК, вы тоже передавали в департамент полиции?

— До такой подлости я все-таки не дошел!

Дошел! Кингисепп протянул Малиновскому показания Надежды Константиновны Крупской, данные 26 мая 1917 года следователю Н. А. Колокову: «Переписку мне пришлось вести с Малиновским еще ранее. Предъявленные вами копии писем, оказавшиеся уже в сентябре 1912 года в департаменте полиции, действительно сняты с моих писем Малиновскому...».

Малиновский глотнул воздух и потупился.

— Что вы доносили в полицию о «Правде»?

— Это уже напраслина, гражданин следователь! На «Правду» рука не поднималась...

Опять ложь. В распоряжении следствия имелись документы, уличавшие Малиновского в доносах охранке на секретаря редакции «Правды» Конкордию Самойлову, на активного правдиста Николая Скрыпника и на других сотрудников газеты. Малиновский сообщал департаменту полиции о состоянии кассы редакции, чтобы жандармы могли наложить на «Правду» штраф в момент, когда касса редакции пустовала, чем ставил газету в критическое положение. Он передавал полиции адреса постоянных читателей «Правды», списки рабочих, помогавших газете деньгами, предупреждал жандармов о появлении в очередном номере «Правды» особо «крамольной» статьи, чтобы полиция могла заранее принять меры к конфискации всего тиража.

— Имена подписчиков полиции не передавал...

Это все, что пытался опровергнуть Малиновский.

Кингисепп перешел к расследованию двойной игры, которую вел Малиновский как депутат думы.

— Сразу после избрания вас депутатом вы отправились в Галицию к Ленину...

— Да, товарищи посоветовали, надо, говорят, тебе к Ленину поехать за директивами...

— Товарищи посоветовали? А может быть, полиция? Белецкий?

— Белецкий даже не знал, что я ездил...

Следователь снова раскрыл показания Белецкого:

«Как только выборы Малиновского состоялись, до моего сведения было доведено владимирским губернатором о намерении избранного от Владимирской губернии депутата Самойлова отправиться за границу для получения соответствующих директив от Ленина... Я предложил полковнику Мартынову немедленно командировать к Самойлову Малиновского, дабы узнать, с какими планами и намерениями едет Самойлов... Вместе с тем я послал в Москву С. Г. Виссарионова.., поручив ему лично переговорить с Малиновским о необходимости ему также поехать к Ленину за границу... отдельно от Самойлова и быть очень осторожным в своих выступлениях...».

— Кто дал вам деньги на поездку? — спросил Кингисепп после того, как Малиновский прочел это место в показаниях Белецкого.

— На партийные деньги поехал...

— И от Белецкого получили?

Малиновский собирался отрицать, но заметив, что следователь потянулся к папке с документами, счел за лучшее промолчать.

— Следствие интересует декларация социал-демократической фракции в ответ на речь председателя Совета Министров Коковцева. Эпизод относится к декабрю двенадцатого года...

— Декларацию я показал Белецкому, верно...

Это был документ первостепенной важности. В нем подвергалась резкой критике вся политика царского правительства, а также излагались основные положения Программы РСДРП и требования рабочих России. Огласить декларацию в думе фракция поручила Малиновскому. Узнав об этом, Белецкий потребовал представить ее ему на просмотр.

— Были у Белецкого замечания? Он требовал смягчить что-нибудь в декларации... или что-нибудь изъять?

— Нет... да я бы на это и не пошел!

Кингисепп предложил Малиновскому прочесть продолжение показаний Белецкого:

«Текст декларации Малиновский дал мне на свидании 27 ноября 1912 года; каждый пункт он отстаивал сильно, боясь с первых же шагов во фракции возбудить к себе подозрение со стороны сочленов, но вместе с тем каждый пункт был неприемлем для меня;... единственным пунктом, который я отвоевал, это было то место в декларации, где выставлялось требование широкого народовластия...».

— Подтверждаете?

— Врет Белецкий! — в крайнем возбуждении выкрикнул Малиновский.

— Читайте дальше! Вслух!

Малиновский замотал головой, отказался читать. Кингисепп стал читать сам — дальше Белецкий заявлял, что декларацию он показал министру внутренних дел Макарову; Макаров поехал с ней к председателю Совета Министров Коковцеву и попросил его поговорить с председателем Государственной думы Родзянко, чтобы тот как-нибудь помешал оглашению в думе самых острых и важных мест декларации. Коковцев так и сделал. Родзянко обещал. Во все это был посвящен и Малиновский. «Я сговорился с ним», — пишет Белецкий. Сговорился!

Малиновский все это отрицал начисто.

— Если я действительно не огласил несколько строк, то лишь потому, что пропустил их нечаянно при перелистывании...

— Какие строки?

— Теперь уж не помню...

Кингисепп снял с этажерки толстый том стенографического отчета заседаний Государственной думы и раскрыл его на речи Малиновского:

«Малиновский (читает декларацию): «... социал-демократическая фракция IV Государственной думы будет, исходя из социал-демократической программы, согласовывать свои действия с выдвинутыми движением рабочих масс задачами...».

Председатель: — Член Государственной думы Малиновский... Прошу вас не пользоваться таким исключительным чтением своей речи...

Малиновский (снова читает декларацию): «В интересах представленного нами рабочего класса мы будем отстаивать введение восьмичасового рабочего дня...».

После того, как его прервал Родзянко, Малиновский перескочил через два абзаца! Первый из них начинался словами: «В противовес призрачной власти третьеиюньской думы, превратившейся в канцелярию для проведения видов и намерений бюрократии, мы выдвигаем требование полновластного народного представительства...» Это был как раз тот пункт, против оглашения которого так ратовал Белецкий.

— Это чистая случайность! — стал убеждать Малиновский следователя. — Меня сбил председатель и выкрики правых... я начал читать не с того места...

— Вы по-прежнему утверждаете, что Белецкий не требовал никаких изъятий из декларации? — перебил его Кингисепп.

— Он не требовал и я б не согласился... Прошу мне верить!

Кингисепп приказал снова ввести Виссарионова. При нем ли у Белецкого шел разговор с Малиновским о необходимости изъять из декларации фракции РСДРП наиболее острые места?

— Помню, что на одной нашей встрече был прочитан проект декларации... Белецкий требовал некоторые места смягчить.

— Вы делали отметки, что именно нужно изменить?

— Делал по указанию Белецкого...

Виссарионова увели.

— Скажите, Малиновский, бывало ли, что Белецкий запрещал вам выступать в думе?

— Что-то не припомню...

— Постарайтесь вспомнить...

— Был один раз... На фабрике Гевартовского служил такой Модель. В запросе, который фракция внесла в думу, он упоминался как один из виновников избиения рабочих. Белецкий предупредил меня: «Модель знает, что вы служите в охранке, и может вас выдать, если вы выступите против него в думе» ...И я отказался выступать с этим запросом. Это был единственный случай, когда я послушался Белецкого... Он не раз требовал, чтобы я прикинулся больным и отказался от выступления в думе, но я на это не шел...

— Если вы ненароком допускали резкости в своих думских речах, Белецкий делал вам выговор?

— Никогда! — выкрикнул Малиновский, и осекся. Отрицать не имело смысла. И это было известно следователю.

— Однажды после моей речи о смете министерства торговли и промышленности Белецкий выразил неудовольствие по поводу сказанных мною заключительных слов: «Ни гроша правительству, руки которого обагрены кровью ленских рабочих».

— И впредь вы избегали резкостей?

— Избегал, но не потому, что этого хотел Белецкий... Просто не получалось, вспомню, кто я, кому служу и... выбираю слова помягче...

Малиновский обхватил голову руками и прерывающимся от волнения голосом продолжил:

— Понимаете ли вы, что это такое: ежедневно, ежеминутно, и ложась спать, и вставая, думать: ты провокатор, ты провокатор... Не может быть большего наказания... О, ужас!

Кингисепп прервал допрос, приказал часовому накормить Малиновского, дать ему отдохнуть, а потом привести обратно. Самому даже есть не хотелось. До начала следствия Кингисепп знал, что ему придется копаться в грязи, но все же не в такой... Здесь нет границ подлости... Однако следствие положено вести без предубеждений...

Когда Малиновского привели вновь, Кингисепп начал спрашивать его о том, как у Белецкого, главного жандарма царской империи, оказался на руках секретный архив думской социал-демократической фракции.

— Архив мы хранили у себя на квартире по очереди, — начал Малиновский еле слышно, — летом тринадцатого года настал мой черед.., я дал его Белецкому на просмотр... Потом он мне его вернул...

И рассказал, как было дело. Архив фракции он доставил Белецкому прямо на квартиру, оттуда ночью его перевезли в политический отдел департамента полиции, где перепечатали все, что могло представить интерес для жандармов, а утром, с соблюдением всех предосторожностей, архив был возвращен Малиновскому.

Это казалось невероятным — секретнейшие бумаги фракции в руках у жандармов... Как самоотверженно — это Кингисепп знал по собственному опыту — прятали большевики от глаз полиции партийную переписку, подчас рисковали жизнью, лишь бы жандармам не досталось конспиративное письмо...

— Теперь расскажите, кого выдали? — прямо и жестко поставил вопрос следователь.

— Андрея. Свердлова, значит...

— И еще кого?

— На моей совести только Андрей... Я находился в думе, когда прибежал Бадаев, у которого тогда тайно проживал Андрей. Говорит — шпик вертится вокруг дома, справлялся у швейцара о Свердлове. Нужно что-то делать. Я взял с собой Ягелло, меньшевика, поскольку никого другого тогда в думе не было, и поехал на квартиру к Бадаеву, чтобы увести оттуда Андрея...

Малиновский рассказывал так, словно устроил Свердлову не ловушку, а побег.

— Мы с Андреем условились: около девяти часов вечера я подойду к дому со стороны набережной Невы. Если зажгу папиросу, это будет означать — проход свободен. Он тогда должен два раза прикрутить огонь в керосиновой лампе, мол, понял, вылезаю через окно... Так мы и сделали. В тот момент, когда Андрей перелезал через забор, из пустой баржи, что стояла у набережной, вышел человек. Ягелло схватился за браунинг. Я шепнул: «Пристрелить надо», но человек, взяв охапку поленьев, вернулся на баржу. Свердлов соскочил с забора, мы с ним спустились к Неве, на лед... и каждый пошел в свою сторону... Свердлов отправился куда-то на Охту, я пошел в театр, а Ягелло домой. Какой был ужас, когда, вернувшись около двенадцати часов ночи, я застал у себя Андрея. Он не нашел нужного дома и пришел ночевать ко мне. На следующий день звонит мне в думу Белецкий и требует, чтобы я выгнал Андрея и потом бы сообщил, куда Андрей от меня пойдет... Это ужас, что было! Примеряю ему одну шапку, другую, а сам думаю: все равно тебя арестуют: Петровский позвал Андрея к себе, он жил близко, наискосок от меня... Когда Андрей ушел, я сказал по телефону Белецкому, что он отправился к Петровскому. В тот день или на другой Андрея там взяли... и жену его с младенцем, они только-только приехали в Петербург...

— Это вы уговорили жену Свердлова остановиться у Петровского?

— Да я ее и не видел...

В июне 1917 года Яков Михайлович Свердлов заявил в следственной комиссии: «Не сомневаюсь, что мой арест в феврале 1913 года на квартире у члена думы Петровского устроил Малиновский... К Петровскому в вечер накануне ареста я пришел от Малиновского, который и настаивал на приезде моей жены в квартиру Петровского, против чего я возражал...».

Малиновский хотел представить дело так, будто полиция сама выследила жену Свердлова и нагрянула к Петровскому, полагая, что и Яков Михайлович здесь. Тем самым он отводил от себя подозрение.

Малиновский принялся каяться:

— Я сам себя обвиняю, что выдал лучшего друга, Андрея...

Кингисепп встал, отошел к окну и несколько минут глядел на площадь. Вспомнилась «Тайная вечеря» и поцелуй Иуды. Не поворачивая головы, спросил:

— Сталина кто выдал?

— С Кобой так было... Белецкий велел мне подальше от него держаться, он, мол, скоро будет арестован, так чтобы подозрение не пало на меня. А Коба в тот вечер, как на зло, точно желая меня испытать, расковырять еще незажившую после ареста Андрея рану, пришел ко мне домой. А от меня на Калашниковскую биржу на «вечеринку». Я знал, что его там арестуют, и не предупредил...[17]

— Галину выдали вы?

— Елену Федоровну? Скорее язык себе откусил бы... она ведь у меня на квартире стояла... с детишками моими возилась...

Когда Малиновского увели, в кабинет следователя быстро вошла Елена Федоровна Розмирович, член Следственной комиссии Трибунала, носившая в годы подполья кличку Галина. Ей было всего 32 года, из них в партии она состояла полтора десятка лет. Кингисепп встречался с ней еще до войны в Петербурге, когда Розмирович работала секретарем Русского бюро ЦК РСДРП; через нее эстонские большевики тогда держали связь с Центральным Комитетом, с Лениным.

Кингисепп встал ей навстречу и предложил стул, но она опустилась на диван, блаженно откинувшись. Сейчас было особенно заметно, как она устала: следствие за следствием... мужчины валятся с ног, а она выдерживает! Безо всяких предисловий Елена Федоровна стала рассказывать:

— О Малиновском я впервые услышала от Каменева вскоре после Пражской конференции, он мне передал, что на конференции Малиновский своими выступлениями произвел хорошее впечатление... Но мой муж, Трояновский, терпеть его не мог. Как-то, разговаривая с Малиновским, он в шутку назвал его унтер-офицером, тот обиделся. Помню, Трояновский сказал мне о Малиновском: «Ты заметила, у него выражение глаз, как у палача».

Кингисепп слушал, боясь упустить хоть одно слово. Кто-кто, а уж Елена Федоровна скажет о Малиновском то, что нужнее всего следствию, — на ее мнение Кингисепп мог целиком положиться. Он пересел поближе к Розмирович.

— Малиновского я первый раз увидела на совещании в Кракове, он там делал доклад о сочетании легальных и нелегальных форм работы. Должна сказать — доклад произвел на меня, и не только на меня, блестящее впечатление. Позднее я еще раз убедилась в ораторском даре Малиновского... Весной тринадцатого года ЦК отправил меня в Петербург с различными поручениями. О них было известно узкому кругу лиц, в том числе Малиновскому. У меня было свидание с Шотманом, об этом знал только Малиновский... Летом я по делу поехала в Киев и там была неожиданно арестована, причем местный жандармский офицер на допросе осведомился у меня, не носила ли я когда-нибудь кличку Галина? Тогда эта кличка мало кому была известна. Малиновский ее знал. Потом жандарм стал расспрашивать меня о Шотмане, не встречалась ли я с ним... Это меня удивило и поразило. Тогда у меня и зародилось подозрение относительно Малиновского. Я поделилась с товарищами, но они разуверили меня — сведения полиции, мол, дает Черномазов. Я решила, что ошиблась...

— Черномазов изобличен как провокатор! — напомнил Кингисепп.

— Знаю... Осенью я по указанию ЦК приняла на себя секретарство в думской фракции, в «шестерке»; председателем ее был Малиновский. Мы вместе работали... Работать с ним было очень трудно... нервный, неуравновешенный, болезненно самолюбивый человек.

Вскоре я оказалась без квартиры и поселилась у Малиновского. Так я получила возможность видеть его постоянно... Я заметила, что Роман часто уходит куда-то по вечерам, надев сюртук. Это переодевание Малиновский объяснял тем, что едет разговаривать с председателем думы Родзянко, его заместителем князем Волконским, и потому это меня не смущало. Некоторое время спустя я стала замечать, что многочисленные провалы совпадают с отъездами Малиновского из Петербурга. При нем наших не берут, а без него берут... Один из провалов питерского комитета окончательно привел меня к мысли о провокации со стороны Малиновского...

Елена Федоровна встала, прошлась по кабинету. Потом, успокоившись, продолжала:

— Я снова поделилась с товарищами своими подозрениями. Но подозрения — не факты... В феврале четырнадцатого года, спустя несколько дней после отъезда Малиновского из Питера, заметьте — опять без него, я была арестована на заседании редакции журнала «Работница»...

— Белецкий показал: вы были арестованы по требованию Малиновского, он догадался о ваших подозрениях, — пояснил Кингисепп.

— Это я чувствовала... Продержали меня в тюрьме три месяца. Объявили решение: выслать из столицы под гласный надзор полиции. Приехала на место, открыла чемодан, а в дорогу меня собирала Стефания Андреевна, жена Малиновского, и к своему огромному удивлению обнаружила конспиративное письмо одного товарища. Я была ошеломлена, ведь случись обыск, меня обязательно за него посадили бы! Мои прежние подозрения против Малиновского воскресли. Я написала в Краков, в ЦК, чтобы меня вызвали и допросили о Малиновском. Но в это время он сбежал из думы... Мавр сделал свое дело...[18]