26 октября 1918 года в газете «Правда» появилась заметка: «Арестованный в Петрограде провокатор Роман Малиновский привезен в Москву. В настоящее время он находится в тюрьме ВЧК».

Так всплыла старая, но не забытая история одной крупной провокации царской тайной полиции.

Дознание по делу Романа Малиновского Президиум ВЦИК возложил на Следственную комиссию Верховного Революционного трибунала. От Малиновского потребовали письменное показание. В камеру доставили чернила и бумагу, и он писал днем и ночью.

Тем временем Следственная комиссия ознакомилась с документами о Малиновском, обнаруженными после Февральской революции в тайниках департамента полиции и Московского охранного отделения. К делу были приобщены также материалы дознания, которое весной и летом 1917 года производила созданная Временным правительством комиссия по расследованию преступлений царских властей.

Среди этих материалов особую ценность представляли свидетельские показания В. И. Ленина, Я. М. Свердлова, Н. К. Крупской, В. П. Ногина, большевистского депутата IV Государственной думы А. Е. Бадаева, секретаря думской фракции Е. Ф. Розмирович.

Были здесь и протоколы допросов меньшевиков И. П. Гольденберга, А. М. Никитина, В. Н. Малянтовича, В. Ф. Плетнева, Б. И. Гольдмана. Они содержали некоторый фактический материал, который мог пригодиться следствию.

Из архива комиссии Временного правительства были извлечены показания бывших руководителей царской жандармерии: директора департамента полиции С. П. Белецкого, расстрелянного летом 1918 года по приговору Верховного Революционного трибунала, вице-директора С. Е. Виссарионова и генерала В. Ф. Джунковского — двое последних содержались в тюрьме ВЧК.

Едва Кингисепп, назначенный следователем по делу Малиновского, закончил изучение этих материалов, как ему передали письменные показания Малиновского.

Малиновский начал свою исповедь с того, как он 14‑летним подростком остался круглым сиротой, как старшие сестры отдали его в Плоцке в учение к хозяину книжного магазина, как бежал в Варшаву и поступил там на фабрику мельхиоровых изделий. «Но и там мне было нехорошо; я решил пуститься в кругосветное путешествие... с намерением сперва пробраться в Германию». В июле 1897 года он с товарищем ушел из Варшавы, имея при себе три рубля денег.

Затем Малиновский подробно изложил случай, якобы сыгравший роковую роль в его дальнейшей жизни:

«По дороге попался нам одинокий дом, куда я вошел; в нем никого не было. Я стал искать, нашел хлеб, сыр, масло и 13 или 23 рубля денег; по дороге в Липно нас арестовали и осудили за кражу. Взломав печку в Чарнском волостном арестном доме, я бежал. Два или три месяца провел среди самых страшных подонков общества, был арестован и осужден за кражу и взлом казенного здания на 1 год и 6 месяцев тюрьмы».

Кингисепп, сверив это место «исповеди» с документами, установил, что Малиновский судился за уголовные преступления четыре раза, из них трижды за кражу со взломом — в 1894, 1896 и в 1899 году.

После отбытия наказания он работал в Плоцке на фабрике перламутровых изделий, а затем отбывал военную службу в столице, в лейб-гвардейском Измайловском полку. Одно время был конюхом у ротмистра, а когда вернулся в роту осенью 1905 года, с ним случилась непонятная история. Малиновский излагал ее так: «За агитацию должен был идти под суд, но штабс-капитан Разгильдеев зачислил меня добровольцем на Дальний Восток, куда я не доехал...».

Кингисепп поставил на полях большой знак вопроса. К этому надо будет вернуться...

В апреле 1906 года Малиновский уволился в запас и поступил токарем на петербургский завод Лангензипена. Здесь, по его словам, он впервые познакомился с политической агитацией и начал работать «на общественном поприще». Сначала он член рабочего комитета завода, потом районный секретарь союза металлистов, а через короткое время уже секретарь общегородского правления этого союза.

Но по мере того, как он делал карьеру в рабочем движении, росло опасение, что «при первом аресте откроют, что я сидел за кражу, назовут вором, и я погиб». Снова и снова в своих показаниях Малиновский возвращался к мучительной мысли, что товарищи узнают про его уголовное прошлое и отвернутся от него. Несколько раз появлялось желание открыться товарищам, но «ложный стыд не позволял этого сделать».

Кингисеппу показалось странным, что Малиновский так много говорит о «грехе молодости», о своем опасении, что грех этот откроется. Но поняв, куда клонит Малиновский, поставил на полях три восклицательных знака.

В ноябре 1909 года Малиновский был арестован как делегат Всероссийского антиалкогольного съезда. Вопреки его страхам, старая история с кражей не обнаружилась. Продержав Малиновского около трех месяцев, полиция выпустила его «с воспрещением права жительства в Петербурге». Малиновский переехал в Москву. «Боясь ареста, — пишет он, — от политической работы я отошел...». Но у Малиновского уже было имя в рабочих кругах, о нем знали в партии. Весной 1910 года В. П. Ногин при личной встрече сообщил Малиновскому о намерении кооптировать его в Русское бюро ЦК РСДРП. Малиновский дал согласие и ожидал этой кооптации. Но в мае был арестован по обвинению в содействии организации нелегальной партийной типографии в Ярославле.

«Держали нас в охранке 7 или 8 дней, — продолжал Малиновский, — 15 или 16 мая меня вызвали на допрос. Первоначально на допросе я отрицал все, но когда ротмистр Иванов показал мне снимок — я и Макар (Ногин) вместе — и сказал, что знает о типографии, мне стало страшно — ничего еще не сделал и уже на каторгу; я буквально без гроша в кармане, жена и двое детей. А он тут, как сатана: «Согласитесь у нас служить — и все закроем». Нужно быть жандармом и таким, как Иванов, чтобы передать те приемы и слова, какими он пользовался, чтобы меня уговорить».

Но Малиновский, по его словам, сначала не соглашался стать тайным осведомителем охранки. «Начались опять угрозы, уговоры, угощение чаем, папиросами, отвлеченные разговоры о семейной жизни, о роли охранки, что она не против прогресса... Боже мой, что это было! Он, как паук, опутывал мою душу и тело, и когда подметил, что я, наверное, колеблюсь, то ласково, как кот, подошел: «Согласитесь, а если не согласитесь, то не только вы, но и многие ни в чем не повинные поедут на каторгу, а вы, кроме того, будете открыты, что сидели за кражу». Ложный стыд за себя, позор, которым покроется имя брата, доктора в Казани, судьба сестер, из которых одна служила учительницей, другая гувернанткой, а третья только что вышла замуж за техника, боязнь за нищету и голод жены и детей сделали свое дело. Я согласился. Обещали жалованье 100 рублей. Не деньги, а угроза заявить всем, что я вор, была решающим моментом. Рухнуло все, что было под ногами, и я покатился в пропасть...»

Кингисепп прочел несколько следующих страниц, исписанных крупным корявым почерком, и, пересев на диван, закурил трубку. Малиновский хочет убедить следствие, что он жертва жизненных обстоятельств. Так ли это? Страх за семью, угроза быть разоблаченным в краже, ложный стыд — все это, безусловно, сыграло свою роль. Только ли поэтому Малиновский стал провокатором? Тогда почему же? Корыстолюбие, деньги? До денег он жаден... Но только ли ради злата пошел он служить в охранку?

Выбив золу из трубки, Кингисепп вернулся к столу и продолжал чтение показаний Малиновского. Время от времени он заглядывал в лежавшие тут же на столе материалы прежнего дознания. Что-то не все сходится... Следователь все чаще ставил на полях вопросы, подчеркивал волнистой линией строки.

Малиновский подробно излагал историю своей службы в охранке: как он выдавал подпольщиков, как наводил жандармов на следы партийных комитетов и тайных типографий, как «делал доклады» департаменту полиции о деятельности ЦК партии и большевистской фракции думы. Читать все это было тяжко, многое просто не укладывалось в голове, казалось страшной, дикой выдумкой.

Свои показания Малиновский закончил такими словами: «Вот моя исповедь. Если не ясно — спросите, дам ответ. Зачем я приехал? Приехал кровью смыть мою когда-то позорную жизнь...».

Так ли это? Можно ли верить в его раскаяние? Не есть ли явка с повинной лишь последней ставкой в игре старого авантюриста? На что он рассчитывает? На прощение, на милость победителей? Кингисепп долго сидел за столом, курил.

Утром 29 октября 1918 года, так и не уснув в эту ночь, Кингисепп приказал доставить к нему на допрос Малиновского.

Кингисепп видел его и прежде — в 1913 и 1914 году, когда по заданию эстонской организации РСДРП держал связь с большевиками — депутатами думы. Человек, который сидел перед ним сейчас, мало походил на того Малиновского — депутата, внушительного, уверенного в себе, полного собственного достоинства. Тогда он носил черный сюртук, стоячий крахмальный воротничок, фабрил усы.

Сейчас на нем старая, выцветшая солдатская одежда, на ногах обмотки и грубые ботинки. Малиновский похудел, и мешки у него под глазами. Бритое, безусое лицо было желтоватым, дряблым. Сидел он перед следователем какой-то обмякший, с видом человека, покончившего все счеты с жизнью. И Кингисепп снова подумал: что это — раскаяние или расчет?

— Следствие желает знать, — начал Кингисепп, — когда началась ваша служба в охранке?

— Там все написано, — безразличным тоном ответил Малиновский, кивнув на свои показания, лежавшие на столе перед следователем.

— Читал, — сдержанно заметил следователь. — Вы утверждаете, что стали служить в охранке весной десятого года, однако следствие располагает сведениями, что это произошло много раньше.

— Раньше не служил, — так же равнодушно сказал Малиновский.

— Будучи в Измайловском лейб-гвардейском полку, вы сообщали в Петербургское охранное отделение о брожении среди солдат...

— Пустое, — не поворачивая головы, бросил Малиновский.

— Какие клички носили как секретный сотрудник охранки?

— В Москве — Портной, в Питере — Икс...

— А еще?

— Обходился этими...

— Эрнст — это вы?

— Эрнст? Нет, не я, кто-то другой...

Кингисепп показал Малиновскому подшитую к делу № 202 департамента полиции справку о секретном сотруднике Портном. На ней рукой вице-директора департамента сделана приписка: «Портной это Эрнст, который в 1907— 1910 году говорил добровольно с начальником Охранного отделения по телефону».

Малиновский впервые поднял на следователя глаза:

— Решительно отрицаю!

— Займемся тогда Портным. Кто вам дал эту кличку? И почему именно Портной?

— Заварзин дал, тогдашний начальник Московского Охранного отделения... Когда ротмистр Иванов уговорил меня служить у них, то повел к Заварзину, он и сказал: будешь Портной... по моим доносам «шили дело», вот и Портной...

— В своем объяснении вы утверждаете, — продолжал Кингисепп. — что долгое время ничего охранке не доносили?

— До декабря десятого года не доносил. Никуда не ходил, связей не искал, ото всех прятался. Записался в народный университет Шанявского и на вечерние курсы по кооперации, но держался в сторонке, в разговоры не вступал, чтоб ненароком чего не услышать. А раз ничего не знаешь, то и доносить нечего...

Следователь предъявил Малиновскому обзор агентурных донесений секретного сотрудника охранки Портного. Из обзора явствовало, что первый донос он сделал уже 5 июля 1910 года, а за год дал 25 донесений.

Малиновский сокрушенно покачал головой и тихо сказал:

— Вам в это трудно поверить... сообщал охранке разные небылицы, врал, а они считали за донесения!

Встретив пристальный взгляд следователя, скороговоркой добавил:

— Это не значит, что я тогда совершенно ничего не доносил. Об одном партийном совещании донес... иного выхода у меня не оставалось, за горло взяли... Это — первый шаг моей подлости.

Подумав, словно взвешивая, не много ли признал, не стоит ли для равновесия бросить и на другую чашу весов, сказал:

— А когда мог, ограждал товарищей от беды...

Кингисепп поморщился. Заметив это, Малиновский с обидой заметил:

— Не верите?.. Что ж, дело ваше...

— В следующем, одиннадцатом году что донесли?

— Ни одного случая не припомню...

— Были в Туле у Ногина?

— У Макара? Был... но поездку скрыл от полиции. Имел из-за этого крупные неприятности. Заварзин даже пригрозил: гляди, мол, под суд пойдешь!

Кингисепп прочитал Малиновскому показания В. П. Ногина. В 1911 году Ногин сформировал в Туле партийный центр. «На масленице, — пишет он, — к нам приехал Малиновский. А в ночь на 26 марта в Туле начались обыски, были арестованы Милютин, Мария Смидович, Лейтензон... Я тоже был арестован и выслан в Якутскую область... Департаменту полиции о моей деятельности было известно все, включая то, что я имел поручение создать «Русскую коллегию». И тогда для меня подтвердилось подозрение, что среди нас были провокаторы, осведомлявшие охранку о нашей деятельности».

— Макара не выдавал, тогда вообще не делал доносов!

Следователь положил на стол перед Малиновским обзор агентурных донесений секретного сотрудника Портного за 1911 год. В течение года Портной сделал 33 доноса.

— Плел им всякие небылицы!

Почему Малиновский отрицает каждый факт, если в «исповеди» признал свою тяжкую вину и сам себя осудил? Чего он этим хочет добиться? Какова его цель? Кингисепп, склонившись над бумагами, задумался, а по другую сторону стола, опустив голову, сидел Малиновский. Тоже думал. За окном лил дождь.

— Кто послал вас в Прагу? — нарушил молчание Кингисепп.

Малиновский сразу оживился.

— Дело было так. В ноябре одиннадцатого года ко мне пришла Валентина Николаевна Лобова. Говорит: Роман, Московский комитет намеревается послать тебя на партийную конференцию, соглашайся! Как быть? Тут меня вызвал Мартынов, новый начальник московской охранки. Тебя, говорят, комитет в делегаты конференции прочит?

— Охранка уже знала об этом?

Малиновский с явным удовольствием подтвердил:

— Знала!.. Я Лобову подозреваю!

Кингисепп вскинул голову — Лобову, профессиональную революционерку, уважаемого в партии человека? Малиновский наслаждался впечатлением, произведенным на следователя.

— Я колебался — ехать, не ехать, а Лобова настаивала. Потом и Мартынов сказал, чтоб я ехал. И что меня удивило — Лобова и Мартынов убеждали меня одними и теми же словами, как сговорились! Случайность? Ну, допустим! А когда я переехал из Москвы в Петербург, это уж после избрания меня в думу, ротмистр Иванов на прощание сказал: возьми Лобову с собой — секретарем... В Петербурге я нарочно сообщал ей всякие выдумки, и они аккуратно доходили до полиции!

Кингисепп забыл о допросе и, сжав переплетенные пальцы, с болью думал: неужели и Лобова, нет, это совершенно невозможно! Малиновский же равнодушным тоном сказал:

— Может быть, непосредственной сотрудницей охранки Лобова и не состояла, а работала через кого-то другого...

У Кингисеппа отлегло от сердца. Значит, у Малиновского нет доказательств... Думал, мы поверим ему на слово[15].

— Оставим Лобову. Что сказал вам Мартынов?

— Мартынов категорически потребовал, чтоб я ехал... Я не посмел возражать...

— Что вы должны были сообщить о Праге?

— Где откроется конференция, и все. Но я и этого не сообщил, зато когда вернулся, скандал мне устроили...

Кингисепп покачал головой.

— Как же так?! Охранка настаивает на вашей поездке в Прагу, а ждет от вас лишь сообщения о месте открытия конференции! Отвечайте, какие задания дала вам охранка?

Малиновский ответил не сразу. Вытер рукавом пот с лица, нагнулся, поправил обмотку. Наконец, сказал:

— Познакомиться с Лениным, войти к нему в доверие... Так сказал Мартынов... Тут я понял, зачем я нужен, за что мне деньги платят...

Это совпадало с тем, что показал на допросе бывший директор департамента полиции Белецкий:

«Перед выездом Малиновского было предложено начальнику Охранного отделения поручить Малиновскому войти в доверие к Ленину, остановить на себе внимание как его, так и окружающих господина Ульянова лиц, собрать как можно точнее справки о задачах момента и произвести своими выступлениями известное впечатление в свою пользу».

На Пражской конференции Малиновский был избран в ЦК[16].

Какой смысл был Малиновскому делать «карьеру» в партии? Белецкий дал на это такой ответ: «Как агент Охранного отделения он видел, что не только его значение, но главным образом материальная оценка его услуг, оказываемых правительству, зависит от степени его влиятельности в партии».

Кингисепп обвел это место карандашом. Белецкий верно назвал одну из главных пружин, которые двигали Малиновским: тяга к богатству, к наживе.

Теперь Кингисепп решил выяснить, как провокатор оказался в Государственной думе?

— Когда в Праге зашла речь о вашей кандидатуре в думу, как вы отнеслись к этому?

— Обрадовался и испугался...

— Чего испугались?

— Уголовное дело было за мной, а по закону бывшим уголовным избираться в думу запрещалось...

— В Праге вы сказали об этом?

Малиновский заерзал на стуле.

— Сделал намек...

Кингисепп ждал продолжения.

— Что уж тут! — неожиданно воскликнул Малиновский и, захлебываясь, стал рассказывать. — Утаил я от Ленина... и что вором был, не сказал, и что судился за кражу, тоже не сказал... Жил, мол, по чужому паспорту, за что привлекался... Обманул я Ленина! Потому казнился: Роман, что делаешь? Но было уже поздно... Не скрою, льстило мне звание члена думы, льстило, хотя не признавался себе в этом. Говорил себе: пройду в думу, покажу родным, чего добился, а потом уйду под каким-нибудь предлогом... Но это уже был бред больного человека... В Праге я совершил преступление, и по сей день покоя оно мне не дает...

В глазах Малиновского стояли слезы, его руки дрожали. Кингисепп встал, подошел к окну. Дождь кончился. Площадь выглядела умытой. «Нет, не только злато соблазнило Малиновского... У него взвинченное до предела честолюбие! Да, вот где, пожалуй, кроется главное...», — размышлял Кингисепп. Он вернулся к столу, взял «исповедь» Малиновского, нашел нужное место и перечитал его: «Социал-демократом и большевиком я был потому, что попал на этот поезд, попади я на другой, возможно, с такой же быстротой мчался бы в другую сторону». Что ж, сказано цинично, но искренно, подумал Кингисепп, Малиновскому было все равно, на каком поезде ехать, лишь бы он вез его в гору...

Сев за стол, Кингисепп продолжил допрос:

— Вернувшись из Праги в Москву, вы доложили Мартынову, что вас прочат в депутаты думы. Как он к этому отнесся?

— Приказал согласиться!

— Приказал?

Малиновский кивнул головой. Но дело обстояло не совсем так. Охранка сначала сомневалась, все-таки риск большой. Малиновский настаивал, доказывая Мартынову «всю важность и выгоду для правительства иметь агентуру в социал-демократической фракции думы». Мартынов доложил об этом директору департамента полиции. Белецкий проявил к этому делу интерес и предложил Мартынову «не сдерживать Малиновского в его честолюбивых замыслах», более того, содействовать их осуществлению.

— Рассказывайте дальше...

Чтобы иметь избирательный ценз, надо было работать постоянно на одном месте шесть месяцев. Малиновский поступил на фабрику Фермана. Помощник механика Кривов, опасаясь того, что Малиновский обойдет его и станет механиком, добился увольнения соперника за месяц до того, как он наберет нужный ему срок. Неожиданно Кривова арестовали.

— За что? — спросил Кингисепп.

— Не знаю.

Малиновский солгал. Он обратился в полицию, Кривова арестовали и держали под стражей ровно столько, сколько нужно было Малиновскому, чтобы подкупить фабричного конторщика. Тот выдал справку, что Малиновский не уволен, а ушел в отпуск. Вместе с «отпуском» получалось шесть месяцев непрерывной работы на фабрике. С ведома охранки Малиновский съездил к себе на родину, где тоже за крупную взятку достал у писаря справку о несудимости. Так полиция расчистила своему агенту дорогу в Государственную думу.

В последний момент заколебался Белецкий, все же Малиновский имел четыре судимости, три из них за кражу со взломом. Своими сомнениями он поделился с министром внутренних дел Макаровым. Тот распорядился: «Предоставить дело избрания своему естественному ходу и в него не вмешиваться». В октябре 1912 года Малиновский был избран в Государственную думу и переехал в Петербург.

— Московская охранка передала меня департаменту полиции, Белецкому.

Заметив, что Малиновский не спешит продолжать, Кингисепп напомнил ему:

— Вы поступили в распоряжение Белецкого...

Но Малиновский не отзывался. Он сидел, опустив плечи, нервно поглаживая обросшее щетиной лицо. Не глядя на следователя, глухо сказал:

— Все, что скажу сейчас, скажу не в оправдание себе, мне нет прощения, а только для того, чтобы вы знали правду... Еще будучи в московской охранке, я сделал попытку уйти из позорного дела. Я умолял Мартынова отпустить меня, клялся, что не могу больше так жить, что охранке от меня пользы не будет... Но Мартынов не соглашался. Бросить все, бежать? Была у меня такая мысль. Но служба в охранке превратила меня в жалкого труса. На собраниях я казался себе смельчаком, а дома, наедине с самим собой, превращался в ничтожество. Бессонные ночи... муки совести — она таилась еще где-то в глубине меня...

Что кроется за этим самобичеванием? Это притворство? Искренность? Или раскаяние? Если искренность и раскаяние, то естественно было бы ожидать от Малиновского правдивых показаний, а он лжет, изворачивается. Кингисепп мягко, даже немного сочувственно спросил:

— Скажите, Малиновский, переехав в Петербург, вы порвали с московской охранкой?

Малиновский закивал головой:

— Порвал, сразу порвал!

Кингисепп откинулся на спинку кресла и долго молчал. Потом раскрыл папку и показал Малиновскому его расписки: работая на департамент полиции в Петербурге, он одновременно оказывал услуги и московскому охранному отделению, получая от него за каждый донос от 25 до 50 рублей.

Малиновский взглянул на расписки и тотчас поник. Кингисепп смотрел на Малиновского и думал: чего стоят твои излияния и тирады о муках совести?! Одно притворство и лицемерие.