Перед следователем сидел молодой человек в студенческой куртке и угрюмо рассматривал свои расписки в получении денег от Каламатиано, найденные в ореховой трости.

— На прошлых допросах, — напомнил Александру Хвалынскому Кингисепп, — вы утверждали, что зашли к Фриде случайно, хотели предложить ему десять фунтов сахара. Судя по распискам, вы получили четыреста рублей, потом шестьсот шестьдесят. И все это за десять фунтов сахара?

Хвалынский помрачнел.

— Есть ли смысл дальше держаться этой версии? — спросил Кингисепп.

— Никакого смысла не вижу!

— В таком случае — вот вам бумага, пишите!

Хвалынский написал, что один знакомый направил его к Каламатиано, как к представителю экспортной и транспортной фирмы «Нанкивель». Каламатиано объяснил Хвалынскому, что его интересует экономическое положение прифронтовых местностей и связанные с этим вопросы, а именно: движение товаров по железным дорогам, цены, нужды местного населения и т. д. Хвалынскому было выдано удостоверение на бланке и с печатью американской фирмы «Нанкивель». По заданию Каламатиано Хвалынский ездил в Воронеж, где пробыл десять дней, и по возвращении дал устный отчет по всем имевшимся вопросам — с этой целью заходил в контору «Нанкивель» на Театральной площади, д. 2. Затем Хвалынский ездил с аналогичным заданием в Симбирск. Все.

— Какие еще услуги оказали Каламатиано?

— Больше никаких...

— Говорите правду, нам известно все, во всяком случае больше, чем вы думаете!

Поколебавшись, Хвалынский сознался, что подыскал Каламатиано комнату в Малом Толстовском переулке, а потом раздобыл ему паспорт на имя Сергея Николаевича Серповского. Паспорт он позаимствовал у одного знакомого по университету.

— Что значит позаимствовал? Украли?

— Украл, если вам это больше нравится! — сердито ответил Хвалынский.

— Это просто ближе к истине, — спокойно уточнил следователь. — Итак, вы содействовали переходу Каламатиано на нелегальное положение. После этого вам, надеюсь, стал ясен характер его деятельности?

Хвалынский медлил с ответом.

— Только говорите правду, — предупредил Кингисепп. — Лжи было уже достаточно!

— Да, ясен... Каламатиано, переехав в Малый Толстовский переулок как Серповский, признался мне, что он не коммерсант, а человек, состоящий на службе у американского правительства и доставляющий ему сведения... Я понял, что с этого момента моя служба должна принять... ну, политический характер; я решил ее бросить. С тем и шел к Фриде... чтобы сказать ему это, но был арестован.

— Что ж, эта версия ничуть не хуже версии о десяти фунтах сахара! — заметил Кингисепп.

Хвалынский метнул на следователя злобный взгляд. «А ты волк», — подумал Кингисепп. И не ошибся. Позже Хвалынский был уличен в диверсиях и по приговору ВЧК расстрелян.

Итак, Хвалынский вынужден был признать свою службу у Каламатиано. Вслед за ним сдался Алексей Потемкин — когда следователь предъявил ему расписки на крупные суммы, он сознался, что знаком не только с Фриде, но и с Каламатиано. С американцем его свел Фриде.

Следствию удалось установить, что Каламатиано пользовался также «услугами» бывшего генерал-майора Петра Политковского. Генерал был арестован в Курске и доставлен в Москву. У Политковского нашли письмо к Каламатиано, в котором он обещал оказать всевозможную помощь его агенту, прибывшему в Курск для сбора секретных сведений: «Я направил его к двум-трем лицам, которые, по моему мнению, могут быть полезны. Я сегодня расспрошу еще раз, какие сведения нужны и, если удастся, соберу и напишу вам».

В тюрьме нервничал и ждал вызова к следователю другой бывший генерал — Александр Загряжский. 19 сентября 1918 года он направил из тюрьмы заявление:

«Следователю ВЧК гражданину Кингисеппу...

Прошу покорнейше о дополнительном допросе меня, хотя бы завтра...».

Но Кингисепп не торопился с вызовом Загряжского. 25 сентября тот пишет новое заявление на имя Кингисеппа, в котором признает, что в июне А. В. Фриде предложил ему принять участие в сборе «сведений экономического и политического характера для американцев». Фриде сказал ему, что ценность представляют всякие слухи. В такой информации он, Загряжский, не видел ничего не только преступного, но и предосудительного, потому согласился. У Фриде он позже познакомился с Каламатиано, стал бывать у него. Каламатиано, кроме 750 рублей «как вознаграждения за работу», передал ему двадцать тысяч рублей на хранение. Загряжский силился убедить следователя, что, «почуяв недоброе, он пошел к Фриде, но его не застал».

Кингисепп вызвал Загряжского на допрос только 1 октября. Следователя интересовало прошлое бывшего генерала. Загряжский подтвердил, что в царское время служил «по военно-судебному ведомству», семь лет был военным следователем, но имел дело главным образом с хищениями казенного имущества. Главным образом! А не главным? Вел и дела политические. Открылось, что Загряжский был не только военным следователем, но и военным судьей, однако «гуманным судьей». Будучи помещиком, Загряжский, по его словам, «не переставал трудиться на пользу крестьян».

Загряжский сначала убеждал следователя, что 20 тысяч рублей он получил от Каламатиано на хранение, а потом признал истинное назначение этих денег — они были ему даны для оплаты «услуг» осведомителей американца.

— Мне говорили, какому номеру сколько выдать, я и выдавал... Я человек маленький, вроде кассира.

Но Кингисепп был уверен, что в шпионской организации Каламатиано Загряжский более крупная фигура, чем это кажется.

В случае провала Фриде заменить его должен был Загряжский.

После изобличения Каламатиано развязался язык у бывшего служащего таможни Солюса; арестованный одним из первых — он попал в засаду, оставленную на квартире Фриде, — Солюс категорически отрицал свое участие в шпионской организации, теперь же сознался, что ездил по заданию Фриде в Петроград для сбора секретных сведений.

— На поездку в Петроград я получил аванс пятьсот рублей. Я был уверен, что даю сведения для газет, истинное положение вещей понял позже... Если бы я знал раньше, зачем нужны эти сведения, то безусловно не взял бы на себя таких поручений, потому как к шпионажу чувствую инстинктивное отвращение. Не с моим простым и открытым характером, гражданин следователь, соваться в такие дела...

Кингисепп не верил этим излияниям. Солюс прекрасно знал, на кого работает.

Через несколько дней чекисты арестовали Леонида Иванова, номера 8. Иванов показал, что Каламатиано пригласил его «служить» в апреле или мае 1918 года на таких условиях: 600 рублей в месяц жалованья и по 20 рублей в сутки на разъезды.

— При поступлении господин Каламатиано спрашивал меня, знаком ли я с торговлей и, получив утвердительный ответ, заявил, что это его устраивает. Он объяснил, что мои обязанности будут заключаться в разъездах и установлении состояния рынка торговли. Мне были назначены города — Вязьма, Смоленск, Витебск. Я совершил несколько поездок. Интересовался только состоянием рынка, о какой-либо работе против Советской власти не могло быть и речи.

19 августа Иванов взял у Каламатиано «расчет», так как посчитал «данное дело слишком кропотливым и недостаточно хорошо оплачиваемым». Он, по его словам, порвал с американцем и поступил в Центробежплен в Орше. У Кингисеппа имелись серьезные основания считать, что Иванов обманывает следствие, ведь перешел он не куда-нибудь, а в Центробежплен, где ему открывались новые возможности для шпионажа, а во-вторых, имея постоянную службу в Орше, Иванов большую часть времени проводил в Москве, встречался с Каламатиано.

Допрос Иванова убедил Кингисеппа: в организации Каламатиано было условлено — в случае провала агенты должны твердо стоять на том, что они работали в коммерческой фирме и собирали информацию исключительно коммерческого характера.

«Конвенцию» нарушил Дмитрий Ишевский, тот самый Ишевский, о котором Каламатиано отозвался с презрением: «вымогатель, интриган». Чем заслужил Ишевский столь нелестный отзыв?

У Каламатиано нашли письмо Ишевского, из которого явствовало, что они «не сработались». Ишевский требовал за свои «услуги» больше, чем давал американец. В июне 1918 года он писал своему шефу: «Уже в ходе первой нашей беседы я догадался, что речь идет о политической разведке. В этом направлении я и стал вести наблюдение. Но по возвращении в Москву узнал от вас, что в моих услугах больше не нуждаются. Получили то, что нужно, заплатили гроши и... успокоились».

Ишевский полон негодования: «Я в надежде на будущее рисковал многим, сидел под арестом, работал над составлением всестороннего доклада». А его выгоняют! «Нет, — заявляет далее Ишевский, — другие государства так к своим агентам не относятся». Он требует уплатить ему 4 500 рублей, угрожая в противном случае продать сведения, собранные для американцев, другой державе: «Без сомнения, вы знаете, что Россией в данное время интересуется не только ваша страна, но и страны враждебной коалиции. И разумеется, вам следует над этим призадуматься».

Ишевский дал Каламатиано для ответа три дня. Письмо кончается «по-благородному»: «Нечего говорить, что по окончании наших с вами денежных счетов я немедленно верну вам все имеющиеся у меня документы, черновики и прочее и соответствующей распиской и честным словом поставлю крест над нашей встречей».

Убедившись, что имеет дело с шантажистом, Каламатиано отправляет Ишевскому письмо, которое, по его мнению, в состоянии в случае чего выгородить его: «Ваше письмо... меня несколько удивило, по-видимому, ввиду Вашей молодости Вы еще романтичны и увидели какую-то секретную миссию в нашем простом желании познакомиться с возможностью вывести товары из России. Опять-таки, принимая в виду Вашу молодость, разъясняю Вам, что Вы были приняты на один месяц...».

Не получив желаемого, Ишевский отправился в редакцию буржуазной газеты (они еще выходили в Москве) и, зная ее прогерманскую ориентацию, предложил серию фельетонов о шпионской деятельности дипломатов стран Антанты в России. В редакции ухватились за предложение Ишевского, но тот запросил очень высокий гонорар. Началась торговля, прерванная арестом Ишевского.

И вот сидит он перед следователем, наглый, циничный, и хвастается.

— Я сразу догадался, что фирма шпионская!

Ишевский сник, когда следователь предложил ему рассказать о своей службе в этой шпионской фирме. Он пытался убедить следователя, что никуда не ездил, а давал вымышленные сведения, так сказать, высасывал их из пальца. Однако найденные у Ишевского черновики его «докладов»» не оставляли сомнений, что до ссоры с шефом он успел передать ему далеко не мифические данные.

Вторым нарушил «конвенцию» Евгений Голицын, арестованный 9 октября 1918 года в здании военного учебного управления Главного штаба, где он подвизался на должности начальника отделения научных и учебных пособий. При царизме Евгений Голицын являлся подполковником Генерального штаба.

Сразу после ареста Голицын был доставлен к Кингисеппу на допрос. Он показал, что Каламатиано первоначально поручил ему собирать торговую информацию, но потом стал требовать сведений о пропускной способности узловых станций железных дорог и т. п.

— Мне стало ясно, — продолжал Голицын, — что здесь преследуются, кроме коммерческих, и другие цели, а именно политические, что в этих делах замешана какая-то политическая партия. Я решил присмотреться к этой таинственной политической партии, точно узнать ее цели и потом сделать выбор...

По словам Голицына, он принял предложение Каламатиано «условно», деньги у него брал, но никуда не ездил, сведения же давал вымышленные.

— Выслушав очередное распоряжение о поездке, я получал деньги и отправлялся домой. Выждав нужное время, я приходил к Каламатиано и делился с ним своими вымышленными впечатлениями. У Каламатиано я был три раза. В июле он сказал, что покидает Москву и до его возвращения я должен докладывать о своих поездках Фриде. С Фриде я продолжал вести такую же политику...

Кингисепп молча слушал Голицына, и, когда тому уже казалось, что он убедил его, следователь предъявил изъятую у Фриде сводку, подписанную «№ 12», то есть номером Голицына.

Итак, главные «номера» в сборе. Собрать их помог ВЧК сам Каламатиано, выдав своих сообщников, а показания его агентов позволяли по-настоящему взяться за самого руководителя шпионской организации.