Напротив Кингисеппа, по другую сторону стола, сидел коренастый человек со смуглым лицом и огромным носом, нависшим над черными, как смоль, усами. Это был Ксенофонт Каламатиано, уроженец России, грек по национальности, подданный Соединенных Штатов Америки.

Кингисепп уже много знал о нем. В возрасте 14 лет Каламатиано увезли в США, там он принял американское подданство. Учился в Чикаго, в университете, изучал Россию и русский язык. С 1905 года постоянно жил в России, ежегодно совершал поездки в США, изредка — во Францию. До войны Каламатиано являлся главным уполномоченным фирмы «Кейс и К°», поставлявшей в Россию тракторы, автомобили и дорожные машины. На этих поставках он сколотил себе капитал. Война была для него хорошим бизнесом. Каламатиано поехал в США, создал там «Международную компанию фабрик и заводов» специально для «работы в России» и вернулся в Москву директором-распорядителем ее филиала. Однако компания не оправдала его надежд и он переметнулся к другой фирме — «Товариществу Нанкивель в Нью-Йорке», став ее уполномоченным в России. Каламатиано снова нажился на поставках автомобилей. Конец его быстрому обогащению положила Октябрьская революция.

— В связи с новым политическим положением в России частная торговля почти исчезла... Я занялся ликвидацией дел и поисками новых возможностей...

Каламатиано рассказывал не спеша.

— Коммерческий атташе Соединенных Штатов господин Гентлинтон пригласил меня в качестве его помощника. Я согласился... Мы имели в виду организовать доставку в Россию нужных ей товаров и вывоз из России продукции, интересующей Америку, конечно, всецело через советские государственные учреждения. По этим вопросам велись переговоры с Комиссариатом внешней торговли...

Кингисепп, слушая Каламатиано, внимательно разглядывал его. С такими людьми он еще не встречался: видный бизнесмен, дипломат и крупный разведчик в одном лице!

— Выяснилось, — продолжал Каламатиано, — что Соединенные Штаты очень мало знакомы с внутренним положением России, состоянием ее рынка, экономическими возможностями. США не имели регулярной информации, а потому приходилось всецело полагаться на сведения из вторых рук, а это, как сами понимаете, господин следователь, ненадежный источник. Вот я всерьез и занялся изучением экономического положения в вашей стране. Я ведь лишь коммерсант! Политика не моя сфера, на ней много не заработаешь...

— Скажите, господин Каламатиано, у вас была контора для сбора информации, наняты люди?

— Контора? В этом не было никакой необходимости! В коммерческих кругах у меня есть широкие связи. С одним поговоришь, с другим...

Кингисепп пришел к выводу, что пора придать «беседе» иной характер.

— Нет ли среди ваших знакомых человека по имени Фриде? Он, кажется, юрист или что-то вроде этого?

Черные, мохнатые брови Каламатиано приподнялись.

— Фриде? Не-ет... Однако не исключено, что компания имела в прошлом с ним какие-нибудь дела...

— Ознакомьтесь! — Кингисепп протянул американцу страницу из протокола допроса А. В. Фриде. Подождав, когда Каламатиано прочтет до конца, спросил: — Будете настаивать на очной ставке с Фриде?

— Нет, зачем же, — голос Каламатиано звучал теперь хрипловато, но лицо оставалось невозмутимым. — Я вспоминаю, что обращался к господину Фриде за какой-то услугой, возможно, за справкой, и даже заплатил ему какую-то мелочь...

— Что это была за услуга?

— Не припомню...

— Возможно, он доставал для вас пропуск или удостоверение?

Каламатиано метнул на следователя острый взгляд и ответил, не меняя позы и выражения лица:

— Господин Фриде достал мне удостоверение для поездки в Уфимскую губернию, там моя жена... Удостоверение было не на мое имя. Я значился Серповским...

Каламатиано многословно стал объяснять, зачем ему понадобилось удостоверение на имя Серповского: случается, что иностранцев ссаживают с поезда как шпионов, вот он и решил оградить себя от неприятностей в дороге. Из Москвы он выехал 30 августа, а вернулся только сегодня и сразу был арестован. Заметив в руках следователя письма, изъятые у него при обыске, Каламатиано снисходительно пояснил:

— Писано по-английски...

Кингисепп, не ответив, стал быстро просматривать письма, а потом спросил, от кого они. Каламатиано ответил: эти — от иностранцев, застрявших в восточных губерниях, а эти — от сотрудников консульства Соединенных Штатов в Самаре к своим московским знакомым.

— Это что? — Кингисепп показал лоскут белой материи с колонками цифр, по-видимому, с шифром.

— Это дал американский консул в Самаре для передачи кому-нибудь из американских дипломатов в Москве.

— Что вы делали в Самаре?

— В пути, это было, кажется, на станции Сызрань, меня задержали. Пришлось обратиться за помощью в наше самарское консульство...

— С кем вы встречались в Самаре?

— Только с консулом.

— А вне Самары?

— Были разные попутчики, сейчас ведь вся Россия на колесах, все куда-то едут, поезда переполнены, вокзалы тоже...

Кингисепп перебил Каламатиано:

— Какие сведения военного характера вас интересовали?

— Они меня вовсе не интересовали!

Американца увели.

Кингисепп прилег на диван, закинул руки за голову. Мысленно перебрал свои вопросы, ответы Каламатиано. Постепенно сложился в уме план следующего допроса.

На следующий день, это было 19 сентября 1918 года, Каламатиано снова доставили на допрос к Кингисеппу. На этот раз следователь потребовал объяснений о бумагах, отобранных при аресте у Александра Фриде и его сестры. Но перед тем он задал Каламатиано вопрос:

— Вы признаете, что Александр Фриде собирал для вас информацию и вы ее оплачивали?

Каламатиано важно кивнул головой.

Кингисепп достал из папки донесение Солюса, изъятое у Фриде, и протянул американцу.

— Ознакомьтесь!

Каламатиано читал медленно и внимательно, возвращался, перечитывал отдельные места, явно желая побольше запомнить и выиграть время для подыскания объяснений.

Солюс писал:

«Сестрорецкий завод весь вывезен в Петроград... Из советских войск стоит в Сестрорецке одна 6‑орудийная батарея в составе 75 человек... Советские войска разбросаны незначительными отрядами по всей площади Олонецкой губернии, так, например, штаб 3‑го пехотного Олонецкого полка стоит в г. Лодейное Поле, а остальные его части раскинуты по всему уезду...».

— Ознакомились? Эти сведения тоже входят в разряд коммерческой информации?

Каламатиано молчал. Положив руки на бронзовый набалдашник ореховой трости, он смотрел прямо перед собой.

— Прочтите еще это! — Кингисепп протянул американцу донесение, изъятое при аресте у Марии Фриде, оно было подписано: «№ 12».

№ 12 сообщал:

«В Туле... Ружейный завод продолжает работу, но в одну смену, готовя главным образом пулеметы, производство винтовок сократилось на 80 процентов... В городе расположен штаб Тульского отряда, при нем формируется дивизия. Формирование идет по полкам, после приема в полк тысячи человек он идет на фронт в качестве батальона. Войск не видно — расположены в лагере за городом. По разговорам с инструкторами, почти все они из кадровых офицеров 75‑го запасного Тульского полка...

В Орле идет формирование двух дивизий, организуется пехотно-артиллерийская инструкторская школа.

В Курске... на улицах много солдат всех видов... Проходящие поезда наполнены мелкими командами Красной Армии с пулеметами, иногда с полевыми орудиями...»

Каламатиано прочел и вернул следователю донесение.

— В подобной информации я не нуждался!

— Но она предназначалась для вас!

— Я не могу отвечать за то, что пишут мне мои корреспонденты...

Кингисепп набил трубку, раскурил ее и стал ходить по слабо освещенному кабинету — за окном была уже ночь — и незаметно поглядывал на Каламатиано. Тот сидел навалившись грудью на ореховую трость. Трость эта уже давно занимала следователя, и проходя мимо Каламатиано, он взял ее и стал рассматривать. От Кингисеппа не ускользнул инстинктивный жест, каким Каламатиано потянулся за тростью. Следователь сделал вид, что не заметил ни этого жеста, ни испуга, мелькнувшего в глазах американца, и продолжал ходить взад-вперед по кабинету. Москва спала, было тихо.

Кингисепп остановился перед Каламатиано, заложив трость за спину, словно утратил к ней всякий интерес.

— Разумнее сознаться во всем, господин Каламатиано, сказать всю правду! Ведь не полагаете же вы, что мы поверили в вашу сказку о коммерческой информации? У вас была организация политической и военной разведки для Локкарта и Рейли. Не отрицайте, это глупо! Вы деловой человек, а значит, реалист, ценящий только факты. Но факты против вас... Многие ваши агенты уже арестованы и сидят у нас. Нет, не только Александр Фриде и Солюс... И другие тоже. Не верите? Назвать фамилии? Извольте! Загряжский, Потемкин... Назвать и других? Хвалынский...

Каламатиано помрачнел, но его ответ прозвучал спокойно:

— Эти люди мне не известны. Никакой организации у меня не было. С Локкартом встречался только на официальных приемах. О существовании Рейли узнал из газет... Я только коммерсант. Вся моя деятельность в России была на виду. Я известный человек в коммерческом мире!

Он говорил, не сводя глаз с Кингисеппа. Решив, что следователь оставил палку в покое, Каламатиано облегченно вздохнул. Вдруг Кингисепп наклонился к нему и спросил:

— Что у вас в палке?

Американец вздрогнул:

— Ничего... это же трость...

— Ничего? А мне все-таки хочется посмотреть...

Каламатиано притворно пожал плечами, мол, дело ваше. Кингисепп стал откручивать бронзовый набалдашник. Он подался. Американец побледнел и отвернулся.

Кингисепп позвонил Петерсу. Якоб Христофорович сразу же приехал. Вместе они отвинтили набалдашник. Трость была полой и набита какими-то бумажками. Их извлекли одну за другой. Бумажек набралась целая куча...

Петерс и Кингисепп стали рассматривать находки. Среди них было много маленьких листочков размером в визитную карточку и меньше — это были расписки в получении денег. Фамилии выдавших и получивших деньги, как правило, зашифрованы номерами:

«От № 15 получил тысячу рублей жалованья по 23 августа. Получил № 5. 20 августа».

«От № 15 получил 1500 рублей (тысяча пятьсот) 20 августа. № 31».

«От № 15 пятьсот семьдесят четыре рубля получил 15 августа Е. Г.».

«От № 15 сто рублей получил. № 10. 20 августа».

«Шестьсот рублей от № 15 получил № 5. 12 августа».

«Четыреста рублей от № 15 получил. № 11».

«Город Москва. 5 августа. Пятьдесят тысяч на хранение от № 15 получил № 5».

«От № 15 335 рублей получил. № 10. 7 августа 1918 г.».

«От № 15 жалованье с 23 июля по 23 августа получил семьсот пятьдесят рублей. Е. Г.».

«От № 15 получил в возмещение путевых расходов двести двадцать два рубля (222), за 11 суток в оба конца двести семьдесят пять рублей (275) и жалованье триста рублей (300). № 66. 25 августа».

«От № 15 получил 660 рублей жалованья с 23 июля по 29 августа. № 11».

И другие в том же роде.

На листке форматом немного больше почтовой открытки был на машинке напечатан код, которым пользовались агенты Каламатиано при переписке. Номера воинских частей Красной Армии маскировались под количество пудов сахара, патоки и конфет. Мобилизация обозначалась словами «банковая операция», настроение войск — «состоянием сахара», наличие в частях офицеров и унтер-офицеров — числом инженеров и рабочих, артиллерия фигурировала в переписке как «мануфактура», количество пушек — как цены на мануфактуру и т. п.

Тут же находился расчетный лист, составленный рукой Каламатиано. Мелкими цифрами были обозначены «номера», т. е. агенты (от 1‑го до 32‑го) с указанием, кому сколько выплачено; выходило, что агент № 4 получил 1000 рублей, а жалованье имел 600 рублей, агент № 5 получил 50 000 и жалованье — 1000 рублей, агент № 24 получил 20 000 рублей и жалованье — 750 рублей, агент № 28 получил 25 000 рублей, размер жалованья не указан.

В трости была также обнаружена сводка секретных донесений. На семи листочках мелким, убористым почерком агент уложил большое количество сведений:

«Тамбов. Формирование Красной Армии медленное, отсутствие снарядов, обмундирования и высшего командного состава. Из 700 красноармейцев, предполагавшихся к отправке на фронт, отправлено 200...

Тверь. Открыта пулеметная школа и бесплатные стрелковые народные курсы.

Кунгур Вятской губернии. Приступлено к мобилизации унтер-офицеров и лошадей... Производится мобилизация врачей, сестер, фельдшеров, технического персонала...

Штаб 5 Армии. В Пензе формируется латышский полк.

4 Армия. В Саратовском полку в штабе раскрыт контрреволюционный заговор...

Великие Луки. Переформировывается батальон Красной Армии.

Владимирская губерния. Организация Красной Армии идет удовлетворительно, исключая города Ковров и Городец, где идет вяло вследствие полевых работ и отсутствия агитаторов.

По сведениям из Всероссийского Главного штаба. Из Архангельска в Тверь эвакуирован авиасклад, очень большой по количеству и по значению, одних аэропланов до 600...».

Каламатиано сидел, положив на колени дрожащие руки.

— Кое-какие номера мы можем разгадать сразу, — весело сказал Кингисепп, обращаясь к американцу. — Вы дали на хранение Фриде пятьдесят тысяч, значит № 15 — Каламатиано, № 5 — Александр Фриде. Остальные номера, я полагаю, вы нам откроете сами, зачем зря тратить время, не так ли?

Каламатиано молчал долго. Он, видимо, подыскивал объяснения находкам в трости. Но не нашел и сказал — в протоколе рукой Кингисеппа записаны следующие показания Каламатиано:

«Относительно найденных в моей трости записок-расписок и сводок могу показать следующее:

Расписки, в которых «номера» расписываются в получении денег от «номера 15» — это расписки осведомителей, которые сообщали мне сведения экономического и политического характера.

Номер 15 — это я.

Под номером 8 скрывается Иванов Леонид Александрович в Минске.

Под номером 9 — Никифораки, Теплый пер., 28, кв. 16.

Под номером 10 — Потемкин Алексей Васильевич, Смоленск.

Под номером 11 — Хвалынский, 600 рублей в месяц.

Номера 12, 13 и 14 — все перестали служить.

Номер 18 — Скворцов, Харьков.

Номер 20 — Агин, Винница.

Номер 21 — Мэллер, Одесса.

Номер 22 — Флоринский.

Номер 24 — Загряжский.

Номер 26 — Солюс, 600 рублей в месяц.

Номер 5 — Фриде Александр Владимирович.

Номер 4 — Збарский Борис Соломонович.

Фриде получал последнее время 1000 рублей в месяц. Я ему дал фонд в 50 000 рублей для расплат. Загряжскому я дал 20 000 рублей на хранение. Солюс сделал одну поездку в Брянск и должен был поехать в Петрозаводск.

Номер 7 — Гаштенбер, Ростов.

Номер 1 — Карпов, Киев...».

— Кто все-таки значится под номером двенадцать? — спросил Кингисепп, обменявшись взглядами с Петерсом; этот «номер» особо интересовал следствие, так как им была подписана одна из шпионских сводок.

— Голицын Евгений Михайлович, — ответил Каламатиано.

— Номер четырнадцать?

— Ах, это один вымогатель и шантажист — Ишевский Дмитрий Александрович...

Петерс вышел, чтобы отдать приказ о немедленном аресте Леонида Иванова, Евгения Голицына и Дмитрия Ишевского. Ряд «номеров», как мы знаем, уже сидел в тюрьме ВЧК.

Когда Кингисепп протянул Каламатиано протокол допроса для подписания, американец важно произнес:

— Я хочу сделать дополнение, собственноручно!

— Это ваше право, — сказал Кингисепп.

Каламатиано написал: «Вышеизложенное показано мною для установления, что лица, которые я указываю, никакой активной или [слово неразборчиво] деятельности против русских местных (советских) властей по моему поручению не исполняли».

Американец еще не капитулировал. Но что скажут теперь его агенты?