Женщина, которая своими вопросами о муке задержала Владимира Ильича около автомобиля, была доставлена в Павловскую больницу. Здесь ей сделали перевязку и препроводили в санитарную часть ВЧК. Звали ее Марией Григорьевной Поповой.

Кингисепп запросил санитарный отдел ВЧК, в каком состоянии Попова, может ли она давать показания. Ему ответили, что у Поповой сквозное ранение левой руки, ничего опасного, встреча со следователем ей не повредит.

— В пятницу, — показала Попова, — я вышла из дому в шестом часу вечера вместе с Семичевым и его племянником Володей.

— Фамилия Володи? — спросил Кингисепп.

— Не знаю, он приехал из деревни, я первый раз его видела. Рассталась я с ними у Петропавловского переулка на Полянке. Оттуда я направилась к Клавдии Сергеевне Московкиной, хотела попросить ее сшить мне рубашку и пригласить к себе ночевать, так как я была одна, дочери уехали за хлебом в деревню. Московкина согласилась, мы пошли ко мне. По пути зашли на митинг, подоспели под самый конец речи Ленина. Когда митинг кончился, я вместе с Московкиной пошла к двери и оказалась возле самого Ленина. Я его спросила: «Вы разрешили провозить муку, а муку отбирают!». Ленин ответил: «По новому декрету нельзя отбирать...». Раздался выстрел, и я упала...

— Когда раздался выстрел, вы по какую сторону от Ленина шли, справа или слева?

— Справа и немного сзади...

Кингисепп вернулся к Семичеву и его племяннику Володе. Оказалось, Володя этот двадцатилетний парень. То, что Попова, по ее словам, не знала ни фамилии Володи, ни того, откуда он приехал в Москву, настораживало. Кингисепп направил чекистов за Семичевым, но его не оказалось дома. Не было и Володи. Тогда чекисты поехали в 17‑е городское почтово-телеграфное отделение, начальником которого работал Семичев. Почему-то Семичев и его племянник ночевали здесь.

Семичева и Володю доставили на Лубянку.

— С Поповой, Марией Григорьевной, — показал Семичев, — я знаком около полутора лет. В среду, двадцать восьмого августа, ко мне приехал племянник, Никишин Владимир Дмитриевич, на следующий день мы пошли в гости к Поповой и заночевали у нее. В пятницу мы снова навестили Попову и, посидев у нее, втроем вышли на улицу. Попова зашла к своей родственнице Московкиной, а мы с племяшем решили еще погулять по Москве. Потом отправились в театр. Домой попасть не смогли, так как почему-то вокруг стояли часовые, никого не пускали. Мы пошли ночевать в контору. Около четырех часов утра нас разбудил стук в дверь. Вы, говорят, арестованы! Нас привезли в ВЧК...

Кингисепп стал спрашивать у Семичева о политических настроениях Поповой.

— Политикой она не интересуется. Если выражала недовольство, то относительно продовольственных затруднений...

После Семичева Кингисепп допросил Володю. Он показал, что получил десятидневный отпуск — работает он в Дьячках Орловской губернии надсмотрщиком телеграфа. Решил съездить в Москву к дяде.

— Вообще я политикой не интересуюсь, — солидно добавил юноша, — но к Октябрьскому перевороту отношусь сочувственно.

На Лубянку доставили Клавдию Московкину, с которой Попова была на митинге.

— Я домашняя портниха, шила и на Попову... В пятницу она зашла ко мне, позвала ночевать. По дороге заглянули на митинг... С шофером разговаривала Попова. С товарищем Лениным тоже говорила она...

Следователь сделал вывод, что ни Семичев, ни Володя, ни Московкина никакого отношения к делу о покушении на В. И. Ленина не имеют. Он предложил выпустить их. Но с освобождением Поповой повременил. Надо было убедиться до конца, что она задержала своими вопросами Ленина около автомобиля не злонамеренно. Следователю было еще неясно, что собою представляет Попова. Семичев показал, что она выражала недовольство Советской властью из-за продовольственных затруднений. Только ли из-за этого? Впечатление Попова произвела не особенно хорошее — нервная, крикливая женщина.

Кингисепп допросил Прасковью Ивановну Бодрову, соседку Поповой, они жили в одной квартире.

— Ничего за ней не замечала, работает кастеляншей в больнице, живет бедно, две дочери у нее, только о хлебе и думает...

Когда из поездки за хлебом вернулись дочери Поповой — Ольга и Нина, — Кингисепп допросил и их.

— Мама, — рассказала Ольга, — была выдана замуж пятнадцати с половиной лет за купеческого сына Николая Яковлевича Попова, он служит сторожем в Средних торговых рядах. Отец обращался с ней очень дурно и они разошлись лет одиннадцать тому назад. Мы очень бедствовали, но когда мы с Ниной пошли служить, нам стало полегче... Мама никакими политическими организациями не интересуется. Ни в какой профессиональный союз она не записана. На митингах была два-три раза. Занята своей работой да хозяйством... Мы с сестрой ездили на станцию Триполье, по Рязанской железной дороге, за хлебом. Вернулись только в субботу утром. Мать, видно, боялась, как бы у нас не отняли хлеб, потому и обратилась с вопросом к товарищу Ленину...

Нина подтвердила все сказанное старшей сестрой. Кингисепп предложил немедленно освободить обеих девушек, снять с квартиры печати, наложенные при обыске.

После тщательной проверки всех данных, относящихся к М. Г. Поповой, Кингисепп составил «Заключение следствия» по ее делу:

«Пособничество со стороны Поповой покушению ничем не подтверждается. Установлено, что она шла по правую руку В. И. Ленина, отставая несколько шагов от него и, во всяком случае, не заграждая ему дорогу к автомобилю. Нет никаких данных, что Попова вообще задержала В. И. Ленина и этим помогла Каплан».

Характеризуя Попову, Кингисепп писал, что «ни ее личные качества, ни интеллектуальный уровень, ни круг людей, среди которых она вращалась (тщедушный чиновник Семичев, забитая швея Клавдия Московкина и другие), не указывают на то, что она могла быть рекрутирована в качестве пособницы при выполнении террористического акта».

Кингисепп предложил дело М. Г. Поповой прекратить и освободить ее из-под стражи. Он высказался за то, чтобы признать Попову лицом, пострадавшим при покушении на В. И. Ленина, поместить ее в лечебницу за счет государства и просить Совет Народных Комиссаров выдать Поповой единовременное пособие.

Так Кингисепп поступал всегда. Непредубежденно, объективно он вникал в каждое дело, и чем серьезнее было обвинение, тем спокойнее и тщательнее он в нем разбирался. Революционную законность Кингисепп понимал как высшую справедливость.