В Трехсвятительном переулке, в особняке, до революции принадлежавшем богачу Морозову, теперь же занятом штабом Попова, творилось что-то невообразимое.

В четверг, 4 июля 1918 года, Попов собрал во дворе особняка свой отряд и произнес речь, в которой грозился «показать Кремлю, где раки зимуют». Потом велел выставить у ворот пулеметы и запретил кому-либо из бойцов отлучаться из казармы.

В субботу утром Попов распорядился привести в порядок оружие, запастись патронами «сколько кто унесет». Черноморцы, расхватав гранаты, с воинственным видом ходили по двору и по зданию штаба.

Что происходило в штабе потом, во второй половине дня? Кингисепп решил допросить об этом Юрия Саблина, который находился в особняке с первого и до последнего часа мятежа.

— На предыдущем допросе вы заявили, что ездили в отряд Попова в четверг, четвертого июля, — напомнил Саблину следователь. — В какое время вы появились там в субботу?

— Во втором часу дня... Там уже были члены нашего ЦК Камков, Прошьян, Черепанов, Карелин...

Лидеры левых эсеров ожидали результата «акции Блюмкина». В четвертом часу во двор особняка ворвался черный «Паккард». Блюмкин доложил ЦК: Мирбах убит. В штабе все пришло в движение, раздались команды, щелканье затворов. Черноморцы высыпали на улицу, преградив все пути к особняку.

Блюмкин, прихрамывая, ходил по комнатам штаба. Он чувствовал себя героем. Его беспокоило только одно — в германском посольстве он забыл фальшивку. Попади она в руки чекистов, они сразу установят, кто убил Мирбаха.

Вдруг Блюмкин увидел чекиста Абрама Беленького, заехавшего в штаб Попова, и перепугался до смерти. Беленький это заметил. Обратив внимание на то, что Блюмкин хромает, чекист предложил отвести его в санитарную часть ВЧК. Тут вмешался Попов:

— Сами Якова вылечим, у вас там не врачи, а коновалы!

Беленький после этого сразу уехал.

— Я понял, — продолжал Саблин, — что теперь надо ждать появления чекистов, разыскивавших Блюмкина. Об этом я доложил Центральному Комитету...

Саблин не ошибся. Беленький, не теряя времени, отправился к Дзержинскому и все ему рассказал. Услышав, что Блюмкин у Попова и что в отряде все на ногах, взвинчены по предела, Дзержинский решил немедленно ехать туда, невзирая на опасность.

— Приехал Дзержинский и потребовал у Попова выдачи Блюмкина. Попов ответил, что не знает, где он. Тогда Дзержинский пошел разыскивать Блюмкина...

Слушая Саблина, Кингисепп держал перед собой доклад Ф. Э. Дзержинского Совету Народных Комиссаров. Феликс Эдмундович излагал этот эпизод так:

«На мой вопрос, где находится Блюмкин, получил ответ, что его нет в отряде и что он поехал в какой-то госпиталь... Заметив колебание Попова, а также увидев шапку скрывшегося Блюмкина на столе, я потребовал открытия всех помещений, приказав отряду [поповцев], вооруженному с ног до головы, оставаться на своих местах; в сопровождении трех товарищей, с которыми я приехал, начал обходить помещения».

— Попов, — продолжал Саблин, — доложил ЦК, что Дзержинский ходит по особняку, ищет Блюмкина. Тогда ЦК решил объявить Дзержинскому, что Блюмкин убил Мирбаха по приказу ЦК. Камков подошел к Дзержинскому и сказал ему об этом. Дзержинский потребовал привести к нему Попова. Камков вернулся в комнату ЦК со словами: «Дзержинский грозится арестовать меня и Карелина...».

На самом же деле все было иначе. Саблин в своих показаниях многое «смягчал», о многом умалчивал. В докладе Дзержинского ход событий излагался в полном соответствии с истиной:

«В это время в сопровождении нескольких десятков вооруженных матросов подошли ко мне члены ЦК левые с.‑р. Прошьян и Карелин, заявив мне, что я напрасно ищу Блюмкина... Блюмкин убил графа Мирбаха по распоряжению ЦК партии с.‑р. В ответ на это заявление я объявил Прошьяна и Карелина арестованными, сказав присутствовавшему при этом начальнику отряда Попову, что если он... мне не подчинится и не выдаст их, то я моментально пущу ему пулю в лоб как изменнику. Прошьян и Карелин тут же заявили, что они повинуются приказанию, но вместо того, чтобы пойти в мой автомобиль, они вошли в соседнюю комнату, где заседал ЦК...»

Кингисепп отметил «неточности» в показаниях Саблина, чтобы к ним еще вернуться, и, видя, что тот не спешит продолжать, спросил:

— Что же было дальше?

Саблин тяжело вздохнул, по лицу его пробежала тень.

— Тогда в целях самозащиты ЦК решил задержать Дзержинского, Беленького и приехавшего с ним еще одного комиссара[7], что и было приведено в исполнение, несмотря на протесты Дзержинского... Дзержинский требовал от солдат, чтобы они арестовали всех нас...

Кингисепп в который уже раз изумился мужеству Дзержинского: оказавшись в самом гнезде мятежа, рискуя стать жертвой дикой расправы, он проявил исключительное самообладание, вел себя так, словно хозяином положения является именно он.

— Дальше! — потребовал Кингисепп.

Саблин опустил голову. Не дождавшись ответа, следователь продолжил сам:

— Дальше произошло вот что... Слушайте, это пишет Дзержинский: «Прошьян и Карелин... вызвали Спиридонову, Саблина, Камкова, Черепанова, Александровича, Трутовского, начальника их боевой дружины Фришмана и других, меня окружили со всех сторон матросы, вышел вперед Саблин и приказал мне сдать оружие. Тогда я обратился к окружающим матросам и сказал: позволят ли они, чтобы какой-то господин разоружил меня, председателя ЧК... Матросы заколебались...». Как вы поступили, Саблин?

Саблин молчал. Кингисепп прочитал до конца:

«Тогда Саблин, приведший пятьдесят матросов из соседней комнаты, при помощи Прошьяна, который схватил меня за руки, обезоружил меня».

Вскинув голову, Саблин вызывающе сказал:

— Мы защищались!

— Пятьдесят вооруженных матросов, не считая вашего штаба, против троих? И это «самозащита»?!

Саблин стал возбужденно отстаивать свою версию:

— Хотите знать, как все было? Мария Александровна Спиридонова отправилась на съезд в Большой театр оглашать декларацию нашего ЦК. Вскоре тайная разведка донесла, что сопровождавшие ее матросы арестованы, что выходы из Большого театра закрыты... а затем арестована Спиридонова и вся наша фракция... Мы поняли, что против нас открыты действия.

— Поставили телегу впереди лошади, — заметил Кингисепп, усмехнувшись. — Действия-то открыли вы! Слыханное ли дело, арестовать члена правительства, председателя ВЧК! Только тогда, не раньше, в Большом театре была задержана Спиридонова и вся ваша фракция!

Саблин не очень уверенно возразил:

— Но вблизи отряда Попова уже появились ваши патрули, они стали задерживать все автомобили, кроме тех, которые имели специальные пропуска за подписью Ленина или Свердлова... В ответ Попов и приказал задерживать ваши автомобили... Мы и не думали выходить за пределы района, занятого отрядом...

— Большой театр в районе отряда? — перебил Кингисепп. — Но поповцы пытались прорваться к нему с боем... открыли стрельбу в самом центре Москвы!

— Мы строго придерживались оборонительной тактики! — упорствовал Саблин. — Попов предлагал идти на Кремль... но наш ЦК это отверг...

— Руки коротки!

Саблин пожал плечами, не понять было, то ли он согласен со следователем, то ли не хочет спорить с ним.

— А почему вы в штатском? — неожиданно спросил Кингисепп.

Саблин стушевался.

— Перед тем, как отправиться в отряд Попова, я заехал к себе, взял чемодан со штатским костюмом.

— Не объясните ли причину такой предусмотрительности? — осведомился Кингисепп.

Саблин ничего не ответил.

«Видно, не очень ты верил в успех мятежа, если первым делом позаботился о костюме на случай бегства», — с иронией подумал Кингисепп.

...Мятеж разгорался. В 6 часов вечера левые эсеры обманным путем захватили здание ВЧК на Лубянке, арестовали там несколько чекистов, в их числе члена коллегии ВЧК М. Я. Лациса, и отвели их в штаб Попова. Но мятежники недолго хозяйничали на Лубянке, чекисты прогнали их оттуда в тот же вечер. Около полуночи поповцы захватили главный телеграф на Мясницкой улице и разослали по стране телеграммы с призывом поддержать восстание. В одной телеграмме левые эсеры назвали себя «правящей партией». Через два часа главный телеграф был отбит отрядом красных стрелков под командой М. В. Фрунзе. Последним «успехом» восставших был арест председателя Московского Совета, старого большевика П. Г. Смидовича. Его задержали ночью на Мясницкой улице и увели в штаб Попова.

Кингисепп обратился к Смидовичу с просьбой сообщить Особой Следственной комиссии «обо всем, чему Вы были свидетелем в штабе Попова». Смидович прислал ответ. У него создалось впечатление, что «совершается попытка ниспровержения существующего правительства для замены его другим». Смидовича держали под стражей вместе с Дзержинским и другими чекистами.

«В нашу комнату, — писал Смидович, — все время входили и выходили матросы и солдаты. Первые относились к нам враждебно, сдержанно и молчаливо. Вторые, наоборот, много говорили и слушали, склонялись и склонялись в нашу сторону».

Еще в субботу, во второй половине дня Совет Народных Комиссаров принял меры к ликвидации мятежа, в котором, как говорилось в правительственном сообщении, «легкомыслие, вероломство и провокация соединились в одно отвратительное целое». Во все районные комитеты РКП(б) и Совдепы Москвы, во все штабы Красной Армии было разослано обращение за подписью В. И. Ленина о мобилизации всех сил. Руководство операцией против мятежников Совнарком возложил на Н. И. Подвойского и Н. И. Муралова. К разработке общего плана операции они привлекли начальника Латышской дивизии И. И. Вацетиса; в ночь на 7 июля он дважды был у В. И. Ленина в Кремле. На рассвете красные стрелки приступили к окружению района, занятого мятежниками. Передовые заставы поповцев под давлением красных стрелков отступили к Трехсвятительному переулку.

В штабе Попова нарастала паника. А когда артиллерия открыла огонь и вокруг особняка Морозова стали рваться снаряды, все обратились в бегство. Дзержинский так изображает эту картину: «Когда загремели пушки и первый снаряд попал в их штаб, весь центральный комитет продефилировал перед нашими окнами в бегстве (уже в штатском платье, раньше они были в военном). «Подлые трусы и изменники убегают», — бросали мы им вдогонку».

Жизнь Дзержинского и других товарищей была в эти часы в крайней опасности. Но они сохранили присутствие духа. Шофер из отряда Попова Сергей Паньков сообщил на допросе: «Я видел Дзержинского и слышал, как он предложил Саблину поднять белый флаг...»

Дзержинский и другие чекисты — их было всего человек двадцать — действовали смело и решительно: «Мы сорганизовали из сочувствующих нам солдат — финнов и других себе охрану и перешли с ними в мастерскую... — пишет Феликс Эдмундович... Солдаты в мастерской передали нам оружие и бомбы».

К двум часам дня 7 июля восстание левых эсеров в Москве было окончательно подавлено. Только на Владимирском шоссе, по которому убегали мятежники, еще происходили мелкие стычки...

Из руководителей мятежа сразу удалось поймать только одного — В. Александровича (это он помог Блюмкину изготовить фальшивое удостоверение, выделил отряд для захвата здания ВЧК на Лубянке, участвовал в аресте Дзержинского). Александрович загримировался, переоделся и поехал на Курский вокзал с намерением бежать из Москвы. Однако его опознали и арестовали дежурившие на вокзале чекисты. По приговору Президиума ВЧК Александрович и еще 12 изменников были расстреляны.