На очередном заседании Особой Следственной комиссии Стучка заявил:

— Нам уже ясен политический смысл недавних событий. В полном согласии с фактами мы заявляем, что мятежные действия имели своей целью насильственно передать государственную власть из рук Всероссийского съезда Советов в руки левых эсеров... Успех восстания, если бы эта авантюра вообще могла иметь успех, означал бы немедленную войну с Германией и крушение Советской власти... Ни один здравомыслящий человек не может, разумеется, допустить, что левые эсеры окажутся способными хотя бы двадцать четыре часа удержать в своих руках власть, вырванную из рук рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов. По существу, левые эсеры выступили шестого-седьмого июля как боевая дружина нашей контрреволюционной буржуазии...

— Мы об этом прямо и заявили в сообщении нашей комиссии, — заметил Кингисепп, не догадываясь, к чему клонит Стучка.

Стучка дал понять, что он еще не кончил.

— Мы устанавливаем, что имело место восстание с целью ниспровержения Советской власти, — продолжал он так же тихо, будто прислушиваясь к чему-то. — Такое обвинение мы предъявляем левым эсерам. Эти обвинения, повторяю, находятся в полном согласии с фактами. Но что скажут на суде обвиняемые?

— Невозможно отрицать явное! — сказал Шейнкман.

Кингисепп поддержал его:

— Если потребуется, мы позовем в свидетели всю Москву!

Стучка перевел взгляд с одного на другого, потом медленно вытянул из внутреннего кармана пиджака сложенную вчетверо бумажку, развернул и прикрыл широкой ладонью.

— Это я получил от комиссара Латышской дивизии товарища Петерсона! Разведчик Вилис Вийтинь из второго полка был задержан мятежниками в районе Чистых Прудов и отведен в особняк Морозова, который уже находился под нашим обстрелом. В штабе отряда Попова Вилиса Вийтиня допрашивали Карелин, Камков и другие лидеры восстания. Они предложили ему свободу, если он даст честное слово, что доставит в комитет латышских полков письмо. Вийтинь согласился, и его отпустили. Он передал письмо товарищу Петерсону...

Стучка снял с бумажки ладонь.

— На письме печать их Центрального Комитета, так что это официальный документ! И вот что в нем говорится: «Центральный Комитет левых социалистов-революционеров категорически заявляет, что ни к какому захвату власти он не стремится». Иными словами, никакого восстания с целью ниспровержения власти не было. Думается мне, товарищи, что левые эсеры собираются выдвинуть эту версию против наших обвинений...

— Но опровергнуть эту версию нам ничего не стоит, — горячо сказал Шейнкман.

Стучка предостерегающе поднял палец.

— Мы имеем дело с бесчестными и мерзкими демагогами. Они станут взывать к своим заграничным друзьям, а среди тамошних социалистов найдется немало охотников представить левых эсеров жертвами большевиков...

Стучка подул в пушистые усы и, взглянув исподлобья на своих коллег, сказал, обращаясь к Шейнкману:

— Яков Семенович, допросите Марию Спиридонову... что-то она теперь скажет о мятеже...

Левая эсерка № 1 Мария Александровна Спиридонова, задержанная в Большом театре вместе со всей фракцией, содержалась на кремлевской гауптвахте. Ей отвели отдельную комнату, разрешили получать передачи, она могла принимать друзей, гулять по Кремлю, под охраной, естественно. Кингисепп следил за тем, чтобы Спиридонову зря не раздражали, все знали, что она психически крайне неустойчива, порой казалась просто невменяемой. Узнав, что мужской караул стесняет Спиридонову, Кингисепп попросил военный комиссариат прислать женщин-красноармеек. Кингисепп старался увещать коменданта Кремля Павла Малькова, которого Спиридонова своими непомерными требованиями просто изводила. Особая Следственная комиссия разрешила Спиридоновой совместные прогулки с Саблиным. Мальков после очередной стычки со Спиридоновой приказал выводить их гулять поодиночке, он, мол, не намерен потакать всяким капризам. Однако Кингисепп напомнил Малькову, что на сей счет существует постановление комиссии, и он обязан его выполнять. Одним словом, обращались со Спиридоновой весьма мягко.

Шейнкман предвидел, что допрос Спиридоновой будет трудным, она упряма, находчива, искушена в спорах, от нее можно ожидать скандалов, истерик, провокаций... Войдя в комнату, где содержалась Спиридонова, Шейнкман увидел невысокую, хрупкую женщину с гладко причесанными волосами и бледным лицом. На Спиридоновой было длинное платье, на шее на черном витом шнурке висело пенсне. Узнав, что Шейнкман член правительственной комиссии, которому поручено допросить ее, Спиридонова снисходительно кивнула на стул.

Шейнкман начал с вопроса об ответственности ЦК левых эсеров за убийство Мирбаха.

— Я состою членом Центрального Комитета партии левых эсеров, — мирно ответила Спиридонова. — ЦК принял постановление убить германского посла графа Мирбаха в осуществление нашего плана расторжения Брестского мирного договора. Центральный Комитет выделил из своих членов «тройку» с диктаторскими полномочиями. «Тройка» и занялась осуществлением плана. Остальные члены ЦК никакого касательства к этому не имели.

— Кто входил в эту группу? — спросил Шейнкман.

Спиридонова вскинула на нос пенсне:

— Фактически всем делом ведала я одна. Блюмкин действовал по моему поручению.[5]

Было очевидно, что Спиридонова хочет всю вину за убийство Мирбаха взять на себя.

Когда Шейнкман перешел к событиям 6—7 июля 1918 года в Москве, Спиридонова изрекла:

— Ни в одном постановлении Центрального Комитета план свержения большевистского правительства посредством восстания не намечался. Все происшедшее было актом самозащиты нашего ЦК!

Спиридонова вызывающе смотрела на следователя, ожидая возражений, и готовая тут же возразить в свою очередь. Но Шейнкман не дал втянуть себя в перепалку. Он продолжал ставить конкретные вопросы.

— Если ваш ЦК не планировал восстания, то для чего понадобился захват главного телеграфа?

Спиридонова, краем глаза следя за тем, насколько точно следователь записывает в протокол ее слова, ответила:

— Думаю, что телеграф понадобился для осведомления страны об убийстве Мирбаха...

— И чтобы вызвать мятеж в других городах, — досказал Шейнкман.

— Если бы мы замышляли мятеж, — запальчиво возразила Спиридонова, — то разве отправилась бы я из отряда Попова на съезд одна, безоружная?

— Вас сопровождали броневик и вооруженные матросы... Это видел комендант Большого театра Стрижак!

Спиридонова не ответила, сделав вид, что погружена в свои мысли.

— С какой целью вы отправились в Большой театр? — продолжал задавать вопросы следователь.

— Для объяснения террористического акта и принятия ответственности за него перед лицом всех трудящихся и Интернационалом! — вскинув голову и сверкая глазами, отчеканила Спиридонова.

До этой минуты Шейнкман не возражал Спиридоновой, предпочитая слушать. Но тут не выдержал:

— Вот именно перед лицом всех трудящихся и Интернационалом вам придется держать ответ! За ту помощь, которую оказали англо-французским интервентам!

Спиридонова сжала кулаки.

— Я с негодованием отвергаю обвинение в вольном или невольном союзе нашего ЦК с английской, французской и всякой другой буржуазией...

С каждым словом Спиридонова распалялась все сильнее, голос ее перешел в крик, речь — в бессвязный набор фраз. Продолжать допрос не имело смысла.

Вернувшись в комиссию, Шейнкман ознакомил Стучку и Кингисеппа с результатами допроса.

— Вы оказались правы, Петр Иванович, — сказал Шейнкман, — левые эсеры составили свою версию: на них напали, они оборонялись! Ни в одном постановлении их ЦК восстание, мол, не намечалось, это наши с вами выдумки.

Стучка только подул в усы, он-то знал заранее, что скажет Спиридонова. Внимательно прочитав протокол ее допроса, Стучка оживился:

— Кое-что Спиридонова все же выболтала. — Он ткнул карандашом в подчеркнутые при чтении строки. — Она признает существование «тройки» с диктаторскими полномочиями, созданной их ЦК. Заметьте, с диктаторскими полномочиями! Не кажется ли вам это странным? Не такое уж это архитрудное дело, убийство Мирбаха, чтобы предоставлять «тройке» диктаторские полномочия!

— Я понял вашу мысль, — подхватил Шейнкман. — Диктаторские полномочия «тройка» получила не только для убийства Мирбаха!

— Обратите внимание, Спиридонова говорит: «ЦК принял постановление убить Мирбаха»... «Центральный Комитет выделил из своих членов «тройку»..., — вступил в разговор Кингисепп. — В этом постановлении наверняка говорится не только об убийстве Мирбаха, но и о восстании!

— И я так думаю! — заметил Стучка. — Если отыщем это постановление, мы камня на камне не оставим от их версии!

— Надо искать! — сказал Шейнкман.

— Будем искать! — согласился Стучка. — Попросим помочь нам чекистов...

Через несколько дней в Особую Следственную комиссию позвонили из ВЧК и сообщили, что к ним в руки попал очень важный документ, настолько важный, что самокатчику его доверить нельзя, документ привезут на броневике.

Пробежав глазами документ, доставленный в Кремль с Лубянки, Стучка удовлетворенно произнес:

— Так оно и есть!

Все трое, Стучка, Кингисепп и Шейнкман, склонились над листком бумаги. Это был оригинал постановления ЦК левых эсеров, принятого на заседании 24 июня 1918 года. По мере того, как члены комиссии его читали, они все больше убеждались в значении этого документа для следствия.

В постановлении говорилось: ЦК левых эсеров, обсудив настоящее положение Республики, нашел необходимым «в самый короткий срок положить конец так называемой передышке, создавшейся благодаря ратификации большевистским правительством Брестского мира. В этих целях Центральный Комитет считает возможным и целесообразным организовать ряд террористических актов в отношении виднейших представителей германского империализма».

И дальше: «Одновременно с этим ЦК партии постановил организовать для выполнения своего решения мобилизацию надежных военных сил и приложить все меры к тому, чтобы крестьянство и рабочий класс примкнули к восстанию и активно поддержали партию в этом выступлении... Для учета и распределения всех партийных сил при проведении этого плана в жизнь... партия организует бюро из трех лиц — Спиридоновой, Голубовского, Майорова...».

— Вот это и есть «тройка», — заключил Стучка. — И создана она, как мы и предполагали, не только для убийства Мирбаха, но и для организации восстания! От этого документа им не отпереться, смотрите, — и Стучка указал на надпись, сделанную на обороте документа толстым синим карандашом: «Голосование было в некоторых пунктах единогласное, в некоторых — 1 против, или при одном воздержавшемся. М. Спиридонова».

— Не допросить ли снова Спиридонову? — предложил Шейнкман.

— Какой смысл? — возразил Стучка. — Спиридонова от своей версии не отступит.

— Надо допросить Саблина, — сказал Кингисепп. — Он не такой фанатик...

Саблин после разгрома восстания скрылся. Его опознали на пароходе «Ярославль» около Саратова. Сначала он назвал себя Шашневым, но в Москве, куда его доставили, решил, что врать больше не стоит, его, Юрия Владимировича Саблина, знала «вся Москва», он тут вырос, занимал крупный военный пост. Среди левых эсеров Саблин был видной фигурой.

В комиссию привели юношу с продолговатым интеллигентным лицом и пухлыми губами. Крупная родинка на правой щеке придавала лицу еще более юное выражение. Несмотря на свою молодость, Саблин успел побывать на русско-немецкой войне, был ранен во время боев с юнкерами в Октябрьские дни, командовал красным отрядом, громившим Каледина.

— Вам было известно постановление Центрального Комитета, принятое на заседании двадцать четвертого июня? — спросил Кингисепп безо всяких предисловий. Саблин был очень умен, и с ним «играть в прятки» не имело смысла.

— Я не член ЦК, — уклончиво ответил Саблин.

— Но о «тройке», выделенной ЦК, вы ведь знали?

Саблин, поколебавшись, сказал:

— Четвертого июля, в первый день работы съезда Советов, я действительно узнал о выделении из состава Центрального Комитета бюро с чрезвычайными полномочиями...

— От кого?

— От члена ЦК Камкова... Он сказал, что возможно обострение отношений с большевиками...

— Обострение отношений с большевиками? И в связи с этим он и сообщил вам о создании бюро, или «тройки», с чрезвычайными полномочиями?

Саблин насторожился:

— Разговор был общий... из это разговора я и заключил о существовании такого бюро...

— Это было четвертого июля. А когда вы поехали в отряд Попова?

Кингисепп знал, что за два дня до восстания Саблин ездил инспектировать отряд Попова, но решил проверить, склонен ли допрашиваемый говорить правду.

— Тогда же, четвертого...

— Ездили по своей инициативе или вам предложили?

— Во время этого общего разговора мне и сообщили, чтоб я поехал в отряд...

В субботу, 6 июля, по указанию ЦК левых эсеров Юрий Саблин встал во главе военных сил мятежников.

Ответы Саблина Кингисепп занес в протокол. Ознакомившись с ними, Стучка сказал:

— Логическая цепочка замкнулась!.. Саблину, он это признал, сообщили о выделении «тройки» и тут же велели поехать в отряд Попова. Для чего? Для проверки готовности его к восстанию! Таким образом, «тройка» с диктаторскими полномочиями была создана для организации восстания!

— Но это явствует из постановления их ЦК, — напомнил Кингисепп.

— Да, конечно! — живо ответил Стучка. — Но Саблин подтвердил, что было не только слово, но и дело!.. Я посоветуюсь в правительстве, нельзя ли уже теперь, до окончания следствия, придать гласности этот документ ЦК левых эсеров. Положение обостряется, военная партия в Германии, кажется, берет верх...

15 июля 1918 года вновь избранный ВЦИК собрался на срочное пленарное заседание. Стучка, Кингисепп и Шейнкман, как члены ВЦИК, также пришли в «Метрополь», — здесь, в бывшем зале ресторана, тогда заседал советский парламент.

Накануне вечером германский дипломатический представитель Рицлер посетил наркома по иностранным делам Г. В. Чичерина и вручил ему ультимативное требование Берлина — пропустить в Москву для охраны посольства батальон немецких солдат. В связи с этим на заседании ВЦИК ожидалось важное сообщение В. И. Ленина.

Кингисепп в последние месяцы часто видел Владимира Ильича — на заседаниях большевистской фракции ВЦИК, на пленарных заседаниях ВЦИК. Видел его и в Кремле. В этот раз Кингисеппу бросилось в глаза, что Ленин поднялся на трибуну медленно, словно он очень устал. Ленин сообщил об ультимативном требовании Германии и о решительном отклонении его Советским правительством. Есть, сказал Ленин, пределы, за которыми даже самые миролюбивые трудящиеся массы будут вынуждены встать и встанут, как один человек, на защиту своей страны вооруженной рукой.

На том же заседании ВЦИК Особая Следственная комиссия доложила о ходе следствия по делу левых эсеров. Выступил Яков Семенович Шейнкман. Он сообщил, что в руки комиссии попал документ, из которого явствует, что восстание левые эсеры готовили давно. Заранее они начали стягивать в Москву свои боевые дружины и отряды. Шейнкман показал президиуму заседания оригинал постановления ЦК левых эсеров от 24 июня 1918 года с припиской М. Спиридоновой.

— Меня, — заявил Шейнкман, — этот документ убеждает, что все происшедшее в Москве не преувеличено нами, возможно, даже преуменьшено, если принять во внимание события в других местах...

Члены ВЦИК знали, какие события имел в виду Шейнкман: мятеж в Ярославле — к 15 июля он еще не был окончательно подавлен, мятеж в Муроме, попытка левого эсера Муравьева поднять войска Восточного фронта против Советской власти.

Шейнкман собрал бумаги, сошел с трибуны и сел рядом со Стучкой и Кингисеппом. Стучка слегка дотронулся до руки Якова Семеновича, выражая свое одобрение. Никто из слушавших Шейнкмана в тот день не мог знать, что этому молодому энергичному человеку осталось жить всего три недели, что, не закончив следствие по одной авантюре контрреволюции, он станет жертвой другой.[6]