Всех захваченных поповцев направляли в бывшее Александровское училище, где был устроен сборный пункт, или в Бутырскую тюрьму. Несколько дней подряд Стучка, Шейнкман и Кингисепп ездили туда и допрашивали арестованных. Судя по сохранившимся протоколам, эта работа в основном легла на плечи Кингисеппа.

Поповцев приводили к нему целыми партиями. Держались они по-разному. Солдаты — тихо, робко. Подавленные случившимся, они проклинали день, когда дали втянуть себя в эту «кашу». Черноморцы вели себя развязно, нам, мол, море по колено.

Кингисепп начал допрос с черноморцев. Велел привести их всех вместе. Вошли они вразвалку, наглые, ухмыляющиеся. Кингисепп обвел матросов спокойным, даже равнодушным взглядом; они притихли.

— Федор Перегудов, — вызвал Кингисепп первого по списку.

— Есть! — вперед вышел сытый матрос, одетый в новенький бушлат.

— Когда поступил в отряд Попова?

— Когда и все, всей братвой туда подались...

— Что делал в субботу, шестого июля?

— Что и все... бунтовал! — Перегудов обернулся к дружкам, хвастаясь своей смелостью.

— Почему бунтовал?

— Так мне ж две пары белья посулили да отрез сукна на брюки!

Кингисепп встал, обошел стол и остановился напротив матроса. Долго и испытующе смотрел ему прямо в глаза. Матросу стало не по себе, уж очень сверлящие глаза были у этого следователя. С ним, видно, шутки плохи.

— За отрез сукна на брюки пошел бунтовать против Советской власти? Дешево продался! Да за такого, как ты, больше и не дадут!

Вернувшись на место, Кингисепп составил краткий протокол допроса Перегудова, приказав оставить его в заключении.

— Александр Руденко! — вызвал Кингисепп следующего.

От группы отделился худой парень с лихим чубом, закрывающим лоб. После Перегудова он уже не решался балагурить, стоял, чуть подавшись вперед, с выражением готовности на лице.

— Что делал в субботу?

— Сначала стоял на карауле у ворот, а как сменился, лег спать. Ночью разбудили, иди, говорят, тебя в патруль назначили... Походили по городу, вернулись, и я снова спать лег. Проснулся, когда уже пушки палили...

— Походили по городу... А в штаб вернулись одни?

— На бульваре двоих встретили, пропуска у них не было, так пришлось взять с собой...

Обратившись к часовому, Кингисепп сказал:

— Там в коридоре красноармейцы Войновский и Витковский, пусть войдут!

Спросил у вошедших, показывая на Руденко:

— Он?

— Тот самый! Задержал нас на бульваре, узнав, что мы большевики, обрадовался: «Вас нам и надо!». Отвели они нас в штаб Попова и посадили в подвал, — стал рассказывать Войновский.

Витковский добавил:

— Когда в подвал вели, то этот грозился взорвать нас бомбами и ругался матерными словами...

— Отойти в сторону, с тобой будет разговор особый, — приказал Кингисепп Руденко.

Один за другим к столу следователя подходили матросы. Мало кто из них говорил правду. Кингисепп по ходу допроса делал на листке заметки: «Плут и болтун», «Прикидывается дурачком», «Дает нарочно путаные ответы», «Тянет ту же волынку, что и другие», «Тоже незнайка».

Толково и честно рассказал, что знал, делал и видел, матрос Семен Зеленский. Свои показания он закончил словами:

— Я против выступления левых эсеров!

— Кем был до призыва?

— Я рабочий, из Киева...

— Это и видно, — тепло заметил следователь и написал в протоколе допроса: «Предлагаю освободить».

Матросов увели. Часовой впустил солдат. Они держались по-иному, чем черноморцы, рассказывали все без утайки.

— Так разве мы, товарищ следователь, против Советской власти шли? Нас германцем пугали! — заявил Владимир Шеврикука.

— Каким германцем?

— Матросы в казарме сказывали, что на Москву целый немецкий корпус идет, восемьдесят тысяч, с пушками, пулеметами, всех без разбору стрелять будут, а начнут с нас.

Солдат Александр Исаев подтвердил:

— Когда пушки стали по нам палить, то Попов сказал, что это немец на Москву наступает!

Среди задержанных были солдаты 1‑го Советского караульного полка и полка имени 1 Марта, стоявших в Покровских казармах. Главари мятежа склоняли их присоединиться к выступлению. Член ЦК левых эсеров Черепанов и начальник боевой дружины при ЦК Фишман созвали в 1‑м Советском полку митинг, долго уговаривали красноармейцев поддержать отряд Попова.

— Черепанов говорил, что в Москве под видом конной милиции находится германский корпус, нас всех арестуют и обезоружат, — заявил солдат Александр Разбитной.

Полк не поддался на провокацию. Под крики «Долой!» Черепанов и Фишман ретировались из полка, ничего не добившись.

В полк имени 1 Марта ночью явился член ЦК левых эсеров Прошьян с отрядом вооруженных матросов. Сообщив об убийстве Мирбаха, он предложил тем, «кто за немцев», встать по одну сторону, а кто «против немцев» — по другую. Ясное дело, что «за немцев» никого не нашлось. Тогда Прошьян крикнул: «Раз вы против немцев, присоединяйтесь к отряду Попова!». Однако красноармейцы остались в казарме. Но тут прошел слух, что у Попова всем выдают консервы, баранки, даже водку. Полуголодные красноармейцы — паек был тогда очень скудным — ринулись в особняк Морозова. Получив продукты, они направились обратно, в свою казарму, но путь им преградили пулеметы. Все же большинству удалось бежать. С мятежниками осталось человек пятьдесят, да и те в военных действиях участия не принимали, разве только несли караул.

На протоколах допросов солдат обоих полков Кингисепп написал: «Предлагаю освободить!».

Часовой впустил финнов из отряда Попова. Они вошли гуськом и остановились в дверях. Из слов, которыми они вполголоса перекинулись между собой, Кингисепп понял, что финны собираются просить переводчика, так как не владеют русским языком. Кингисепп, улыбаясь, сказал по-фински:

— Я вас пойму и, надеюсь, вы меня тоже!

В годы царизма Кингисепп подолгу жил в Финляндии, скрываясь в семьях финских рабочих, и выучился финскому языку.

Оказывается, финны не подозревали о замыслах Попова. Лишь когда разгорелся мятеж, они поняли, что отряд выступил против рабочего правительства. Некоторые из них сразу же покинули особняк.

— Мы бы ушли раньше, но у ворот стояли матросы с пулеметом и не выпускали никого, — сказал Эрнст Нейман, рыжеватый, немолодой красноармеец.

Расталкивая соседей, к столу следователя подошел Бернгард Унтер. Лицо его выражало крайнее удивление. Неужели Кингисепп? Кингисеппу тоже показалось знакомым лицо Унтера, и он обратился к нему по-эстонски:

— Ты как оказался в этой компании?

— Я в отряде с самой пасхи, — стал рассказывать Унтер. — В команде конных разведчиков. Мы, рядовые, не знали, что замышляли в штабе. Меня в день мятежа заперли в мастерской, а когда туда пришел Дзержинский, я ему отдал винтовку и гранату...

— Много в отряде эстонцев?

— Мало. Я, Аугуст Сокк, Якоб Тубби... нам, как и финнам, Попов не доверял...

19 июля 1918 года Кингисепп уведомил Военный комиссариат Московского округа, что все красноармейцы, содержащиеся в Бутырской тюрьме и в бывшем Александровском училище, допрошены, и комиссия решила не предавать их суду.

Все поповцы были переданы в распоряжение Военного комиссариата округа, который распределил их по разным частям для дальнейшего прохождения службы. Результаты допросов Кингисепп подытожил в статье «Обманутые». Он писал, что большая часть отряда находилась в полном неведении относительно происходящего; так, финны, а их в отряде Попова было две роты, полагали, что они защищаются против австро-германцев, переодевшихся в форму Красной Армии.

Только матросская часть отряда, продолжал Кингисепп, была прекрасно информирована обо всем. Она, кстати, находилась в привилегированном положении; на вопросы бойцов, что происходит, куда их ведут, главари в ответ размахивали револьверами. «Приемы приблизительно такие же, как во времена самодержца Николая Романова», — писал Кингисепп.

Задержанная в Большом театре фракция левых эсеров была переведена в Малый театр, где рядовым делегатам раздали размноженный на гектографе анкетный лист. Следовало ответить на вопросы об отношении к убийству Мирбаха, к восстанию левых эсеров, к их попытке, вопреки воле 5‑го Всероссийского съезда Советов, вовлечь Россию в новую войну.

После того, как анкеты были заполнены, Стучка, Кингисепп и Шейнкман начали допрашивать задержанных. Помогали членам комиссии сотрудники Народного комиссариата юстиции. Кингисепп допросил более семидесяти делегатов. Почти на каждой анкете есть надпись, сделанная его рукой: дополнение к ответу, резолюция. Немало анкет заполнил сам Кингисепп со слов делегатов по причине их неграмотности.

Все, за малым исключением, делегаты осудили авантюру ЦК левых эсеров. Федор Акулин из Оренбургской губернии написал в анкете: «Восстание убивает дорогие нам революционные завоевания! Война не нужна — это безумие!». Иосиф Глотов из Кубанской области: «Если они действительно думают воевать, то я против, потому как в стране нечем воевать».

Всех членов фракции левых эсеров, осудивших авантюру своих главарей, Особая Следственная комиссия освободила из-под стражи — под постановлением стоят подписи Стучки и Кингисеппа.