Солнце в тот день пригревало по-летнему, обманывая осень. Воздух был прозрачен и звонок, а с реки тянуло свежей, студеной сыростью. Я сидела на корточках на плоском, отполированном водой камне, выступавшем у самого берега, и с силой полоскала грубый холст бабкиной рубахи.

Теплую накидку пришлось сбросить на сухую корягу, под солнцем и от работы становилось жарко. Ритуал этот, несмотря на примитивность, успокаивал: однообразные движения, плеск ледяной воды о камень, запах реки и мокрого дерева. Мир, казалось, на мгновение замер в хрупком равновесии.

Это равновесие рухнуло в одно мгновение. Оглушительный треск, крики и лошадиное ржание донеслись со стороны новой стройки.

Сердце ёкнуло и замерло, а потом забилось с такой силой, что в висках потемнело. Я бросила мокрую тряпку в корзину и, не думая, побежала на звук. Крепкие, хоть и поношенные ботинки Анны уверенно отталкивались от знакомой тропки, уворачиваясь от щепок и острых камней.

У нового моста, что возводили взамен старого, уже столпилась вся деревня. Гул стоял тревожный, мужики метались. В центре этого хаоса лежал Якоб, сын кузнеца.

Его лицо было цвета мела, рот искривлен в беззвучном крике, а могучая кузнецкая голень была переломлена чуть выше щиколотки. Кость, белая и страшная, торчала из рваной раны, заливая землю алым. Тяжелое бревно, сорвавшееся с упряжки, откатили в сторону, но оно уже сделало свое черное дело.

— Держите его, держите! — кто-то кричал. — Не дайте ему шевельнуться!

— Воды! И тряпья!

— Да где же лекарь? В город послали?

Никто не знал, что делать. Они видели смерть, и она пахла свежей кровью и страхом.

Во мне что-то щелкнуло. Мой мозг отключился. Отключился тот, что принадлежал Анне, испуганной и забитой. Включился холодный, точный и безжалостный скальпель Марии Чеховой. Счет шел на секунды.

— Расступитесь! — мой голос, низкий и властный, резанул гул, как нож. — Дай мне пройти!

Толпа расступилась, ошеломленная. Я упала на колени рядом с Якобом. Его глаза, полные животного ужаса, смотрели на меня, не видя.

— Держись, кузнец, — коротко бросила я, и мои пальцы уже нащупали пульсирующую артерию выше раны. Кровь хлестала горячей струей. — Веревку! Крепкий ремень! Быстро!

Элайджа, стоявший рядом, молча сорвал с себя широкий кожаный пояс и протянул мне. Его глаза были серьезны. Он уже верил.

Якоб застонал, когда я с силой затянула импровизированный жгут. Кровотечение замедлилось, затем почти остановилось. Хорошо. Первый этап.

«Гипса нет. Шина Крамера в соседней вселенной. Фиксировать надо, иначе осколки кости порвут сосуды, начнется гангрена...»

Мысли проносились вихрем, выискивая в памяти хоть какую-то зацепку. Старый профессор-травматолог, летняя практика в глухой деревне... Он ворчал, показывая: «Запомни, Чехова, в полевых условиях луб – наш главный друг. Липа, ива. Размочил –мягкий, как бинт, высох – тверже гипса. Деревенская ортопедия, вековая проверка».

— Теперь нужно зафиксировать! — мой голос прозвучал резко, вырывая меня из потока воспоминаний и заставляя оцепеневших мужиков встрепенуться. — Ищите палки! Прямые и крепкие, толщиной в два пальца! И луб! Луба ивового или липового дерева, снимайте кору!

Люди засуетились, найдя новую цель. Пока мужики бросились к груде обрубков и хвороста, я, не колеблясь, разорвала подол своей нижней рубахи, скрутила из ткани плотный валик и прижала его к ране.

— Держи, — приказала я жене кузнеца, женщине с посеревшим от ужаса лицом. Она молча кивнула, вцепившись в валик дрожащими, но послушными руками.

Элайджа уже работал своим ножом, сдирая с молодой ивы длинные, гибкие полосы.

— Воды! — крикнула я, оглядываясь. — Нужна горячая вода, чтобы размочить луб!

— У нас! — отозвалась одна из баб, указывая на тлеющий походный очаг на берегу, где в котле варилась похлебка для рабочих. — Сейчас!

Через мгновение она подбежала с деревянным ковшом, из которого валил пар.

— Ленты сюда! — скомандовала я, и Элайджа бросил охапку луба в кипяток. — Держи их там, пока я не скажу.

Пока луб размокал, мужики подали две ровные, очищенные от сучков палки. Я быстро примерила их по бокам ноги.

— Короче! — бросила я, и один из мужиков, не говоря ни слова, отхватил лишнее топором.

Все было готово. Я выхватила из ковша первую горячую, податливую ленту.

«Профессор, надеюсь, вы были правы».

— Теперь молчите и не мешайте.

И началась та самая работа. Быстрая, точная, выверенная до миллиметра. Я оборачивала размягченные ленты вокруг ноги и палок, туго, внахлест, формируя жесткий корсет. Они облегали конечность, как вторая кожа, повторяя каждый изгиб. Я фиксировала голеностоп, подколенную ямку, следила, чтобы не было пережатий. Это уже была не первая помощь.

Это была ювелирная работа ортопеда, выполняемая под открытым небом грубыми подручными средствами. И каждый в толпе, затаив дыхание, чувствовал это.

— Что она делает? — прошептал кто-то. — Колдует?