Прошла еще неделя. За это время наши куры, наконец, оценили утепленное жилище и стали нестись. Первые три яйца, теплые и бежевые, я нашла в гнезде, устланном свежей соломой. Это было маленькое чудо, настоящее богатство.

И у меня родился план.

Достала мешок с овсяной мукой, пару яиц, немного гусиного жира. Соль и травы были. Рыбы у Элайджи всегда в избытке. Пирог. Нужно испечь пирог.

Печи не было, но был очаг. Я нашла плоский, широкий камень, который хорошо держал тепло, нечто вроде сковороды. Тщательно очистила его от золы и накалила на углях.

Пока камень грелся, я занялась тестом. Смешала овсяную муку с щепоткой соли, добавила растопленный жир и одно яйцо. Замесила крутое, упругое тесто. Оно было грубым, не таким, к которому я привыкла.

Рыбу, которую Элайджа дал накануне, я отварила, отделила от костей и смешала с рубленым луком-пореем и душистыми травами.

Раскатать тесто в пласт на присыпанной мукой доске было непросто: не хватало привычной силы в руках. Но я справилась. Выложила пласт на раскаленный камень. Он зашипел, и по хижине пополз умопомрачительный аромат выпечки. Сверху выложила начинку из рыбы и накрыла вторым, более тонким пластом теста, защипнула края.

Пришлось постоянно подкладывать под камень угли и переворачивать его, чтобы пирог пропекся равномерно. Это была ювелирная работа с примитивными инструментами. Но когда по хижине разнесся золотистый, хлебный дух, смешанный с ароматом рыбы и трав, я поняла, что все получилось.

Аккуратно сняла пирог с камня. Верхняя корочка зарумянилась и затвердела, как надо. Он вышел большим, солидным. Хватит и на двоих, и еще останется. Ножом, который я уже приноровилась держать в своей маленькой руке, я разрезала его пополам. Одну половину оставила на столе, накрыв чистым лоскутом, для бабки Марты. Вторую, еще теплую, бережно завернула в тряпицу и понесла Элайдже.

Он как раз запирал лавку тяжелым деревянным засовом.

— Что это у тебя? — удивился он, почуяв запах, и его нос, привыкший к запахам рыбы и дыма, заметно вздрогнул.

— Пирог, — просто сказала я, разворачивая сверток. — Рыбный. В благодарность. За забор, за курятник... за все.

Он смотрел то на румяный, дымящийся пирог, то на меня. В его глазах, обычно уставших или насмешливых, было что-то новое, чего я раньше не видела. Ни капли прежней жалости к «убогой» или снисхождения. Чистое, заработанное уважение. И что-то другое... теплое, спокойное. По-отечески теплое.

И тут я, глядя на него со стороны, вдруг ясно это осознала. Элайджа крепкий, сильный мужчина, на своих плечах тянувший и рыбацкую лодку, и свое хозяйство. Лет ему, я прикинула, около пятидесяти, но седина лишь придавала его облику солидности, а в руках, заживающих на моих глазах, все так же жила богатырская сила. Мужик что надо. И одинокий. Наверняка был когда-то свой дом, своя женщина... Но жизнь в этих краях сурова и безжалостна. Кого-то забрал сепсис от простой занозы, кого-то холера, вспыхнувшая прошлым летом. Вон у этой самой Анны, в чьем теле я живу, от родителей тоже лишь память осталась, да и та туманная.

А я для него сейчас совсем еще девчонка, во всем ему обязанная. Его забота, его защита – это ведь и правда отцовский инстинкт проснулся. Спросить, что случилось с его семьей, язык не поворачивался: не время еще, не место. Но это понимание делало его помощь еще ценнее.

— Да ну... — смущенно пробормотал он, но рука уже сама потянулась к угощению. Он отломил большой кусок, откусил, и его бородатое лицо расплылось в редкой, но искренней улыбке. — О-о-ой... Аннушка... Да это ж.. царская еда!

Мы стояли на темной улице, у его запертой лавки, и ели горячий, пахнущий дымом и летними травами пирог. Он был грубым, но невероятно вкусным. Вкусом дома, которого здесь, казалось, не было вовсе. Вкусом дружбы, рожденной не в веселье, а в совместной борьбе с грязью, болью и холодом.

— Руки-то совсем зажили, — сказал он позже, закуривая свою вонючую трубку. — Кожа, как у младенца. Шучу, конечно, но... легко стало. Спасибо, Аннушка.

— Не за что, — ответила я, глядя на звезды, уже не такие чужие. — Мы же соседи.

Возвращаясь домой, я чувствовала глубокое, спокойное удовлетворение. Эти маленькие победы – заживающие руки, крепкий забор, первые яйца и простой пирог – были тем прочным фундаментом, на котором только и можно было построить что-то настоящее даже в этом жестоком мире.

Но едва я переступила порог, как поняла, что наш дом – не остров уединения. Помимо Марты, у огня сидела еще одна женщина, немолодая, с лицом, исчерченным морщинами забот. Я узнала в ней Алвиду, жену пастуха. Она сидела, сгорбившись, и нервно теребила край своего платка, а Марта что-то тихо ей говорила, гладя по руке.

Увидев меня, Алвида встрепенулась, и в ее глазах вспыхнула смесь надежды и страха.

— Аннушка, вернулась, — сказала Марта, и ее обычный, ровный голос прозвучал как представление. — Алвида к тебе. Бессонницей мается, да сердце шалит. Совсем измоталась.

Я кивнула, подходя ближе. Общая врачебная практика... Вот что сейчас требовалось. Я внимательно посмотрела на Алвиду: темные круги под глазами, дрожащие руки, учащенное дыхание. Классические признаки тревожного расстройства и истощения на нервной почве.