(Элайджа)

Стоя за прилавком, я перебирал сети. Не работа, а так, чтоб руки занять. Пальцы скользили по грубой пеньке, сами находили дыры, вязали узлы. И не болели. Совсем не болели!

Я поднял ладони, развернул их. Кожа, конечно, не бархат, шрамы и мозоли никуда не делись. Но она была розовой, живой, а не пылающей красной тряпкой в кровавых трещинах.

Я сжал кулаки, почувствовал привычное напряжение в мышцах, но не тупую, выворачивающую боль в суставах. Аннушка. Ее овсяная слизь, ее мазь с воском... Не колдовство, а наука, как она говорила. Система. Я, человек, привыкший, что все дается тяжким трудом и потом, эту систему смог понять и уважать. Она работала.

Дверь в лавку скрипнула. Вошла старая Гретта, вечно всем недовольная, с лицом, будто уксуса напилась.

— Элайджа, слышал, вчерашнее-то? — начала она, понизив голос до шепота. — Про Якоба-кузнеца?

— Слышал, — буркнул я, продолжая вязать сеть. — Жив парень, слава Свету. Ногу, Аннушка ему спасла.

— Аннушка! — фыркнула Гретта, и ее лицо исказилось гримасой брезгливости. — Слишком уж она возомнила себя знахаркой! Руки в крови, на глазах у всей деревни... Не по-девичьи это. Нечисто что-то. Пастор Лоренц не зря говорил...

Что-то горячее и тяжелое, будто раскаленная болванка, подкатило мне к горлу. Я бросил сеть с таким грохотом, что Гретта вздрогнула.

— А ты помолчи-ка! — мой голос прорвался громовым раскатом. — Сидела бы у себя, да языком чесала! Мои руки, Гретта, двадцать лет болели! Двадцать! Я по ночам от боли не спал, а днем сквозь зубы свистел, когда за сети брался! А она – Аннушка – за неделю сделала так, что я жить снова могу! Больше, чем все ваши шептания да молитвы за всю жизнь сделали!

Гретта отшатнулась, глаза у нее стали круглыми, как у совы.

— Да я всего лишь...

— Ничего ты «всего лишь»! — я вышел из-за прилавка, и она невольно попятилась. — Видишь?! — я ткнул пальцем в свои ладони. — Помнишь, какими они были? А какими стали? Это не «нечисто»! Это чище, чем твои помыслы! Так что коли заболит что, не к шептунье пойдешь, а к Аннушке. Поняла? А теперь марш отсюда! Рыбы тебе сегодня не будет.

Она, что-то бормоча, пулей вылетела из лавки. Я стоял, тяжело дыша, сердце колотилось как бешеное. Черт, да я ее чуть не прибил, старую каргу. Но как они смеют? Как они смеют на нее, на Аннушку, грязь лить? Она, которая тут одна во всей деревне с мозгом в башке и с золотыми руками!

Я уже собирался завершать дневные дела, когда ко мне примчался запыхавшийся сын кожевника, Ларс.

— Элайджа! Мать послала... у сестренки живот скрутило, плачет, бедолага... Не знаем, что делать!

Раньше я бы головой покачал, посоветовал отвар какой-нить. Но сейчас мозг сработал иначе.

— Ступай к Аннушке, к Марте, — коротко бросил я. — Быстро! Скажи, я послал. Она тебе травок нужных даст. Слушай, что скажет, и не спорь! Понял?

— К.. к Убогой? — растерянно прошептал парень.

Искра гнева снова ткнула меня под ребро.

— Она не Убогая! — просипел я. — Она Аннушка-целительница! Запомни раз и навсегда! Или живот у сестры сам болеть перестанет?

Ларс, не ожидавший такой ярости, кивнул и помчался прочь.

Я остался стоять на пороге. В воздухе пахло грозой, хотя небо было ясным. Не погодной грозой, а человеческой. Слова пастора Лоренца, как ядовитые семена, упали в благодатную почву. И я чувствовал, как они прорастают страхом и злобой.

Вечером, наскоро перекусив, я принялся запирать лавку на ночь. Пора было идти к реке и проверить расставленные с утра сети. Осенняя вода студит руки, но зато налимы в эту пору особенно активны, а утренний улов мог бы порадовать и Аннушку, и пару-тройку самых щедрых покупателей.

Я уже протянул руку к засову, как вдруг дверь с силой распахнулась, и влетел тот самый рыжий забияка, Свенн, сын пасечника, уже здоровый после лечения Аннушки...

— Дядя Элайджа! Беда!

— Успокойся, парень, дыши. Что случилось?

— Они... они к дому Аннушки идут! С вилами и палками! Говорят, она ведьма, что навела порчу на скотину у Хенрика! Что корова сдохла из-за нее! Это Алрик и его братья, они с вечера в таверне сидели, настраивали всех!

Ледяная волна прокатилась по моей спине. Алрик – отпетый громила, вечно ищущий, на кого бы сорвать зло. И он как раз из тех, кто внимал каждому слову пастора.

Я не думал. Не вспоминал. Тело само рванулось в действие.

— Беги к отцу! — крикнул я Свенну. — Скажи, чтобы шел с рогатиной! Быстро!

Сам я схватил свой тяжелый рыбацкий багор, что всегда стоял у двери. Не самое изящное оружие, но против пьяной рвани самое то. И побежал.

Ноги, привыкшие к качке на лодке, сейчас несли меня по темной деревне с такой скоростью, что ветер свистел в ушах. В горле пересохло, сердце колотилось о ребра, как молот. Только бы успеть. Только бы не опоздать.

Я услышал их еще на подходах к дому Марты. Гул голосов, злобный, пьяный рев.

— Выходи, ведьма! Выходи, осквернительница!