Майор Матвеев был на докладе у начальника 5-го отдела. Весеннее апрельское солнце 1939 года вовсю заглядывало в окна кабинета. И его лучи весело бродили по столу, покрытому зеленым сукном. Комиссар госбезопасности 3-го ранга слушал доклад и одновременно попивал чай из стакана с серебряным подстаканником. В блюдце перед ним лежали сушки. Он брал оттуда по одной, ломал и отправлял в рот по кусочку. Докладывал Матвеев стоя. Когда майор окончил, комиссар махнул рукой, приглашая сесть. Официальная часть завершилась.

– Выпей чаю, – мягким тихим голосом сказал начальник. – Я только им и держусь. Второю неделю сплю в кабинете. Аврал кругом. Ты мне скажи прямо, без экивоков. Будет толк от Столярова? Может, все же зря мы его выпустили. Наврет нам с три короба…

– Толк будет, – устало сказал Матвеев. Сколько таких вопросов задавили ему в кабинетах начальства – не счесть.

– Он уже есть. Учитывая, что мы узнали и еще узнаем.

– Вот и хорошо! Как и то, что решение по Столярову принимал сам нарком. Нам остаётся исполнять. А Столярова этого держи в узде. Не потворствуй. Я тебе так скажу. Любят старые кадры чересчур выпендриваться. Не к месту. А это что?

Он взял лист из рук майора.

– Представление на награждение отличившихся при выполнении задания.

Начальник стал читать:

– Капитан Крушевина, старший лейтенант Маловеров, лейтенант Чеколдин, сержант Сироцкий. Последний – посмертно. Представляешь их к ордену Красной Звезды. Добро. За немца – можно. Даже нужно. Буду ходатайствовать перед наркомом.

Комиссар как-то по-особенному произносил слово «нарком». С должным придыханием и в то же время по-свойски. Как бы ненавязчиво подчеркивал, что он далеко не посторонний человек товарищу наркому. Им и на должность поставлен, потому что облечен доверием. Комиссар на самом деле входил в ближний круг наркома. Звезд на поприще внешней разведки начальник пока не сыскал, да и вряд ли когда-нибудь сыщет. Он всегда и во всем ждал указаний, которые, надо признать, тщательно выполнял. Но для руководства внешней разведкой быть толковым исполнителем мало. Нужно иметь особые аналитические способности, обладать должным профессионализмом и самостоятельностью. Комиссар, по его, Матвеева, мнению, на этот пост не тянул. До майора доходили слухи, будто дни сегодняшнего руководителя отделом в этой должности сочтены. Но не потому, что не справляется. Наоборот. Говорили о повышении. Матвеев не торопился им верить. И все же они не казались ему беспочвенными39[39]. Слухи в их ведомстве, даже при полной закрытости информации, часто возникали не на пустом месте.

– Да и тебя не следует обходить, - продолжил комиссар, улыбнувшись. – Ты же планировал операцию, контролировал.

Глаза же начальника оставались холодными, с недобрым прищуром.

– Если бы не два твоих прокола, я бы уже все сделал. Но сначала Красушкин, потом Квасцов.

– Красушкин случайно был опознан немецким агентом, - спокойно сказал Матвеев, хотя и внутренне напрягся. - Что касается Квасцова…

– Да знаю я, что его готовил не ты, - перебил начальник. – Но вопрос-то возник. Сам должен понимать. А все же мы тебя поощрим. Обязательно.

– Спасибо.

Матвеев выжал улыбку.

«Врешь ведь, - подумал он. - Хотел бы, так наградил. Операцию планировал я, а от ее руководства меня практически отстранили. Не согласился бы нарком с тем, что Столяров сегодня больше ценен на свободе, и не привезли бы в Москву Щульца, сидеть в камере мне самому. А то и у стенки стоять».

– Я что у тебя хотел спросить.

Начальник хрустнул очередной сушкой.

– Как собираешься поступить с племянником?

Матвеев ответил:

– Считаю необходимым оставить Изломина в Москве. Он должен быть под рукой. На всякий случай.

– Оставляешь его на свободе? – уточнил комиссар. – По мне, так в тюрьме ему самое место. Надо – достал его оттуда, не надо – отправил обратно.

– Не считаю такой вариант предпочтительным, – твердо возразил майор. – Столяров – опытный разведчик. Если он согласился с тем, что Изломин вернется в страну, значит, имеет возможность проверить соблюдение условий. Будет глупо проколоться на их невыполнении. И, как я понимаю, товарищ нарком с моими доводами согласился.

Начальник тут же пошел на попятный. Разговор о дальнейшей судьбе Изломина проходил в кабинете наркома в его присутствии. За время проведения операции заместитель наркома, ее санкционирующий, превратился в главу НКВД.

– Пусть гуляет пока на длинном поводке, – сказал тогда нарком – Понадобится – посадим. Не понадобится – не посадим.

Поэтому напрямую он с Матвеевым больше не общался, только через начальника отдела. Тот и сообщил Матвееву о принятом решении.

– Да я не про это сейчас.

Отмахнулся комиссар.

– Где ты поселишь Изломина? Или у него своя квартира имеется?

– Квартира у него была. Но, уезжая по распределению после окончания университета, он ее сдал.

– А квартира Столярова?

– Стоит закрытой.

– Так может, пусть племянник и обоснуется в квартире дяди? Тому она долго не понадобится. Если понадобится вообще.

Матвеев опустил глаза. Он и сам подумывал об этом, и предложение начальства пришлось как нельзя кстати.

– Хорошо, товарищ комиссар! Я поселю Изломина в ней.

Начальник отдела одобрительно кивнул и бросил в рот кусок сушки.

«Судьба племянника Столярова решена. На время. Но что может быть более постоянным, чем временное? По крайней мере, в нашей стране», – подумал Матвеев.

Человек, о котором шла речь, спустя три дня после доклада Матвеева, сошел с поезда на вокзале одного областного центра. Здесь, на севере, весна тоже вошла в свои права. Снег постепенно стаял. Его остатки таились лишь в углах, недоступных для солнечных лучей. По обочинам проезжей части текли ручейки талой воды. Оглушающе радостно чирикали воробьи. Антон щурился, глядя на солнце, и шел по перрону, весело помахивая тощим портфелем. Когда он уезжал отсюда, вещей у него не было, да и быть не могло. И возвращался он таким же. Портфель Антон купил в Москве, чтобы положить в него самое необходимое: смену белья и бритвенные принадлежности. Кроме небольшой суммы денег, врученной в качестве премии, и паспорта нового, а старый бесследно исчез в недрах Лубянки, в карманах у него было пусто. Зато на него косились. И в вагоне, и на перроне. Слишком по заграничному он выглядел: демисезонное пальто из коверкота, твидовый костюм, купленный в Греции, кожаные коричневые ботинки известной чехословацкой фирмы «Батя». Поэтому даже демократичная на вид английская шерстяная кепка мало что меняла в его облике. Но особенно выделялся он, благодаря загару, который не исчез за время плавания на греческом пароходе, хотя большую часть времени пришлось провести в трюме. В Москве на него так внимания не обращали. Там загорелые иностранцы встречались гораздо чаще и не так бросались в глаза.

Его «Одиссея» наконец-то завершилась. Путешествие из Южной Америки в Европу длилось около трех недель. Пароходом они добрались до Афин. Оттуда уже на советском рыболовецком траулере - в Одессу и поездом в спецвагоне - в Москву. Еще неделю он сидел в тюрьме. Правда, на особых условиях. Отдельная камера, прогулки во дворе и трехразовое питание. На допросы его не водили. Антон прямо в камере, за принесенным ему канцелярским столом, подробно описывал свое пребывание за границей. День за днем. Когда закончил отчет, ему принесли листы с вопросами, тоже очень подробными. И он письменно отвечал на них. Затем Антона отправили в баню, вернули всю одежду и поселили в гостинице. Каждое утро следующих четырех дней за ним приезжал автомобиль и увозил на Лубянку. Там в своем кабинете его опрашивал майор Матвеев. В присутствии Мишеля и Сергея. Догадывался ли тот, что за время путешествия они вызубрили свою скорректированную версию наизусть и ни разу не сбились? Но противоречий он не выявил. Да и захваченный ими немецкий резидент Шульц, имевший чин подполковника в абвере, сделал свое дело. Так или иначе, но позавчера, двенадцатого апреля, все неожиданно закончилось. Майор Матвеев, вызвав его в последний раз, сказал, что он свободен. Относительно, конечно. Жительство ему определили в Москве, в квартире дяди. Она была двухкомнатной, с большой кухней.

– На одного слишком много, - заметил тогда майор. – Пора вам, Антон Юрьевич, обзавестись семьей.

– Я подумаю над этим, - пообещал Антон.

Вместе с другими пассажирами Изломин прошел к зданию вокзала и с некоторым удивлением встретил у входа Лебедева. Тот кого-то ждал, ищуще пробегая взглядом по проходившим мимо людям. Увидев Антона, Лебедев широко улыбнулся и шагнул к нему, протягивая руку.

– Здравствуй! – воскликнул Иван Сергеевич, сжимая Изломину ладонь. – Как здорово, Антон, что тебя отпустили! И выглядишь отлично. Даже загорел!

– Какими судьбами? – сухо поинтересовался Антон. Он-то не забыл, что его арест произошел в кабинете Лебедева.

– А я тебя жду!

Лебедев продолжал улыбаться, но менее широко и более натянуто.

– Откуда ты узнал, что я приезжаю? – спросил Антон и сам же ответил. – А, понятно! Тебя предупредили.

– Предупредили, – не стал отпираться Иван Сергеевич. – Но встречать не просили. Это я по собственной инициативе. Нам поговорить нужно.

– Хорошо, поговорим. Где? Здесь?

– Давай сходим в ресторан. Ты ведь еще не обедал? Ну вот. И у меня желудок подвело.

С самого утра ничего не ел.

В зале привокзального ресторана было немноголюдно. Раздевшись в гардеробе, они нашли пустой стол и сели. Лебедев, почему-то немного смущенный, повертел головой в поисках официанта. Антон тоже огляделся вокруг. Посетители, в основном люди приезжие, старательно поглощали пищу, не теряя времени на разговоры. Лишь ближе к пустой по этому времени эстраде сидела компания, чей стол ломился от еды и графинчиков с водкой.

– Геологи гуляют, – сказал Лебедев, проследив за его взглядом.

– Это ты по свитерам понял?

– Весна у нас - время начала полевых работ у геологов, - пояснил тот со знанием дела. - Уровень грунтовых вод сейчас максимален, потому они и отправляются в разведку.

Мужики в теплых вязаных свитерах под горло и в брюках, заправленных в сапоги, смотрелись на фоне остальных диковато. В обычный ресторан их в таком виде не пустили бы. Да и сюда могли себе позволить прийти граждане обеспеченные. Такие, как партийные и советские работники, инженеры, стахановцы, актеры, музыканты, писатели. Обыкновенным рабочим, не говоря уж о колхозниках, рестораны были не по карману.

К их столу подошла официантка, раздраженная женщина лет тридцати. Высокая и худая.

– Что будете заказывать, товарищи? – деловито и даже строго спросила она.

– А меню у вас нет? – поинтересовался Лебедев.

– Нет, – отрезала та. – Меню на обед у нас одно: первое – грибной суп, второе – котлета с гарниром. На десерт – творожная запеканка. Так что будете?

– Давайте нам два первых, два вторых и два десерта, – продиктовал Лебедев.

– С каким гарниром?

– А какие есть? – внес свою лепту в разговор Антон.

– Макароны и картофельное пюре.

– Мне пюре, – попросил Антон.

– А мне макароны, – добавил Лебедев.

– Пить будете?

Лебедев посмотрел на Антона и сказал:

– Будем. Дайте нам по триста граммов водки. С холодной закуской. Есть она у вас?

– Селедка с луком.

– Несите.

– Не многовато ли? – спросил Изломин.

– Ничего. Лишней не будет.

Официантка ушла и вернулась с графином водки и двумя гранеными рюмками. Лебедев разлил водку.

– За свободу, Антон! И за возвращение!

Они выпили.

Иван Сергеевич потыкал вилкой в селедку, подцепил кусочек и отправил в рот. Пожевал, проглотил. Откусил хлеб.

– Ты к нам насовсе? Или вещи забрать?

– Меня оставили в Москве. Со следующего учебного года буду работать в школе. Возьму трудовую книжку и уеду.

– Ты представить себе не можешь, как все наши обрадовались, узнав, что тебя освободили: Евдокия Кирилловна и другие учителя. Девочка эта, пионервожатая, заплакала. Представляешь?

Иван Сергеевич говорил, говорил, а Антон смотрел на него и гадал, что тому нужно.

– Почему ты не ешь? Закусывай. И можно по второй. За встречу.

Лебедев взялся за графин.

– Подожди, – Изломин накрыл свою рюмку ладонью. – Хватит тебе юлить, Иван. Говори. Что тут у вас стряслось?

– Да ничего не стряслось! Серьезно! Евдокия Кирилловна попросила тебя встретить.

– А как она узнала о моем приезде? Ты сказал? Что-то я тебя не пойму, Иван. Уж не думаешь ли ты прощения просить за мой арест? Так не за что. Ты не виноват. И сам это знаешь не хуже меня.

– Давай выпьем, – умоляюще сказал Лебедев. – Пожалуйста. И поедим. Потом я все тебе расскажу.

Официантка принесла заказ. Они выпили по второй и принялись за суп.

– Вкусно! – похвалил Антон.

Лебедев ел медленно, аккуратно. Изломин видел, что тот тянет время. После десерта Антон со значением посмотрел на часы.

– Давай, рассказывай.

– Даже не знаю, с чего и начать.

– А ты начни с Ксении.

По лицу Лебедева, скулы которого покраснели, он понял, что угадал.

– С ней все в порядке?

– Ладно!

Иван Сергеевич хлопнул кулаком по столу.

– Не буду антимоний разводить. Я посчитал своим долгом помочь Ксении пережить твой арест. Все же ей пришлось нелегко. О тебе ходили разные слухи. И я ее поддержал. Ты обязан меня понять. Я делал это от чистого сердца. Она мне давно нравилась, отрицать не буду. Но ты опередил. Вот я и отошел в сторону. Мы с ней после твоего ареста стали дружить, только и всего. Я при случае заходил в библиотеку. Мы говорили-то в основном о тебе.

Он разлил по рюмкам остатки водки. Не стал чокаться, выпил одним махом, а закусывать не стал.

– А на Новый Год попали мы отмечать в одну компанию. Там и завертелось. Утром я пошел ее провожать и признался…

Он остановился. С трудом сглотнул.

– Ты не думай. Мы с ней не спим вместе. Она тебя ждет. Хочет рассказать о нас.

– Ксения тебя ко мне послала? – спросил Антон.

Иван Сергеевич вскинулся.

– Нет! Ксюша ничего не знает. Я ей сказал лишь, что тебя выпустили, и ты едешь сюда. Она ждет, что ты зайдешь к ней. Сама хочет тебе все объяснить. Она мучается, понимаешь. Вот я и решил рассказать тебе все заранее. Подготовить. Не хочу, чтобы ты ее обидел.

По тому, как он назвал ее, по его ласковой интонации, Антон уверился: Лебедев ее любит. Сильно любит. По-настоящему.

«А я? - спросил он себя. - Я не люблю Ксению. Ехал к ней и мучился. Что бы я ей сказал?

Нечего мне ей сказать. Лебедев, Лебедев! Выходит, ты меня спас. В моей голове сидит Лиза. Ей хватило одного дня и одной ночи, чтобы вернуть утраченные позиции. И у нас есть сын. Возможно, что получилось так, как лучше. Жизнь сама все расставила по своим местам. Эх, что-то я становлюсь мастером по части изречения банальностей».

– Ответь мне честно, Ваня. Она тебя любит? Или свыклась?

– Поедем! Сам поймешь.

Лебедев провел рукой по лицу, стирая тревогу.

– Красавица! - позвал он официантку. – Рассчитай нас, пожалуйста.

Уже на улице Антон понял, чего боится Лебедев. Его романтично-заграничного шарма. Увидит его Ксения и начнет терзаться сомнениями. Но виду не подает, крепится. Вот в чем никогда нельзя было обвинить Лебедева, так это во лжи. Антон хорошо знал это.

– Как ты думаешь, Иван. Ксения очень расстроится, если я уеду, не повидав ее?

– Что же я ей скажу? – растерялся Лебедев.

– Я напишу письмо. И ты передашь его Ксении. Она прочтет и все поймет. А тебе скажу так. Будьте счастливы! Говорю это искренне, не держа камня за пазухой. Женись на ней, Иван. Ксения – отличная девушка. И раз она тебя любит, то я мешать вам не собираюсь. Эй! Осторожнее! Помнёшь меня на радостях!