Я уехал из Шампани через две недели, в самом конце сентября, и гораздо богаче, чем был до той поры. Выздоравливающий Оливье де Гирр помимо пятисот луидоров, подарил мне в знак дружбы отличного испанского жеребца, стоившего немалых денег. А Жан де Кроа презентовал ту самую булавку, полагаю, дабы не напоминала ему о случившемся. По этой же причине никто не удерживал меня, когда я собрался уезжать. И что говорить, я и сам спешил оставить замок, погружённый в траур.

      Эльрик во всём признался сразу, он не выдержал мук совести и раскаялся. Нелегко всё же решиться на убийство родного брата. С ним сделалась горячка, да и раны, нанесённые для правдоподобия, воспалились. По выздоровлении, он предстанет перед судом, как и его сообщник – д`Эрве, таково желание де Гирра. Судьбу Ауретты решит муж. Пока она, отрицавшая свою вину до последнего и сдавшаяся только под непомерным грузом доказательств, была заточена в башне «Горного цветка». Заговор любовников возник давно. Для их собственного счастья требовалось проредить избыточное количество де Гирров и убрать одного единственного Кроа. Попавший в долговую зависимость от Эльрика д`Эрве, сколотил шайку для неприглядных дел и несколько раз пытался убрать мужа Ауретты, но тот обходил все капканы. Когда приехала Анна-Мария, созрел новый план, его-то и пытались исполнить сообщники. Однако попытка убить Оливье из-за засады завершилась неудачей. Оставалась дуэль. Зная характеры обоих, Ауретта и Эльрик посчитали, что её муж и его брат не смогут договориться. Моё присутствие едва не провалило все дело, но Ауретта спасла положение личным присутствием.

Мне было не жаль неудавшихся убийц. Возможно, что любовь толкнула их в объятия друг друга. И это извиняет супружескую неверность, но не подлость и умысел на убийство.

Я тепло попрощался с обитателями замка. Особенно с Ле Поном, с которым искренне сдружился, и с Луизой, расплакавшейся при расставании. Впрочем, женские слёзы в подобных случаях преследовали меня словно злой рок.

На обратном пути я никуда не спешил, пришла пора бабьего лета. И погода была очень тёплой для этого времени года. Поэтому передвижение верхом доставляло мне настоящее удовольствие. Так я ехал из города в город, отдыхая и осматривая достопримечательности, как и подобает состоятельному и любознательному дворянину, путешествующему в своё удовольствие. К тому же я возвращался вместе со слугой, стариной Робером, которого де Гирр отослал с письмами в свой парижский дом. Можно сказать, что я добрался до Парижа вполне благополучно, не считая небольшого происшествия.

      Вышло так, что мы с Робером остановились на ночь в обычном придорожном трактире, в нескольких лье от Мо. Хозяин был рад заполучить богатого постояльца и слез из кожи вон, чтобы угодить. И вправду, ужин был весьма недурён, служанки не страхолюдины, а если и комната оказалась бы без клопов, то я не знал бы чего ещё желать. В чистой половине трактира, кроме меня, ужинал только один путешественник, молодой человек моих лет, в военном мундире иностранного покроя. Он приехал позже и, соответственно, позже сел за стол, но за еду он принялся с таким рвением и жаром хорошо проголодавшегося человека, что оставил меня далеко позади. Он давно отправился в постель, а я всё ещё сидел за столом, потягивая недурное вино и поражаясь такому аппетиту. Когда я в сопровождении хорошенькой горничной направлялся в свою комнату, на второй этаж, чей-то тяжёлый, неприязненный взгляд, заставил меня повернуть голову и посмотреть в общий зал. Человек, столь пристально изучавший мою скромную персону, встретившись со мной глазами тут же отвёл взгляд в сторону, а затем и вовсе отвернулся. Он, по-видимому, только что появился в трактире, не успев снять запылённого плаща. Однако, уж очень знакомая повадка позволила мне без особого труда опознать в нём «браво», наемного убийцу, как зовут их в Италии. Похоже он предводительствовал среди троих спутников, чьё обличье тоже не оставляло сомнений в их неправедных занятиях. Когда люди, подобные им, появляются рядом, то можно ждать какой-нибудь беды. Обыкновенно, они алчны и неразборчивы в средствах. Убийства и похищения, вот, что составляет основу их деятельности, но не брезгуют они и грабежом. От обыкновенных разбойников и бандитов их отличает лишь то, что они часто служат сильным мира сего и те надёжно защищают их от правосудия. Трудно сказать, что могло привести «браво» в захудалый трактир, может быть, и просто ночлег. Всё же меня не покидала мысль, что у них здесь было какое-то дело. Не идут ли они по моему следу, подумал я, но тут же отбросил эту мысль. В таком случае они не показались бы мне на глаза так открыто.

Пройдя в комнату и поблагодарив девушку монеткой, я закрылся на задвижку и стал готовиться ко сну. Заряженный двуствольный пистолет, приобретённый в Реймсе, я положил на придвинутый к кровати стул и на него же повесил портупею со шпагой. Так, на всякий случай. Я делаю это всегда, без оружия я давно стал ощущать себя будто голым. Сняв камзол и сапоги, я улёгся на кровать и вскоре уснул. Но спал плохо. То просыпался, чтобы справить нужду в ночной горшок, стоящий под кроватью, то, чтобы попить воды. А еще из-за наглых насекомых, гуляющих по простыням, как по бульвару, вопреки заверениям хозяина. Наверное, поэтому меня разбудила какая-то тихая возня в коридоре, я приподнялся и прислушался. Стояла тишина, и я уже подумал, что шум мне почудился. Как вдруг раздался мощный удар, видимо, по двери, ведущую в соседний номер. Он прозвучал так близко, что я чуть было не подскочил на кровати. Не раздумывая ни секунды, я вскочил с постели, схватил в одну руку пистолет, в другую шпагу и, как был в одних чулках, бросился к своей двери. В это время последовал второй такой же удар, сопровождаемый треском дерева, и следом грянул выстрел. Соседняя комната наполнилась яростными криками и лязгом стали. Откинув задвижку и распахнув дверь, я выбежал в темноту коридора, попав прямо в гостеприимные объятия незнакомца, съевшего за ужином слишком много лука. Рассудив, что друзей здесь у меня быть не должно, тем более что «луковый человек» попытался удержать меня, я оттолкнул его и заехал рукоятью пистолета в лицо. Издав нечто вроде заячьего писка, он отпрянул и попытался ударить меня выхваченным ножом. На моё счастье, я заметил вовремя блеск лезвия и отбил удар шпагой, рубанув затем его по лицу наотмашь. Избавившись от упавшего любителя лука, я быстро прошел к соседнему номеру. Там, в дверном проёме, маячила чья-то тень. Я двигался неслышно и человек в дверях даже не обернулся до той поры, пока я вырос у него за спиной. Он как раз заряжал пистолет, собираясь стрелять. Увидев меня рядом с собой, он повернул ствол прямо мне в живот. Я не стал дожидаться его выстрела и сделал свой. Промахнуться с такого расстояния невозможно, даже будь у меня такое намерение. Человек зашатался и упал, а я, перешагнув через него, вошёл в номер. В нем всё было разбросано, а мебель перевёрнута. Посредине неподвижно лежал ещё один человек, а в углу, в бледном свете луны, один отбивался от двоих, наседавших на него. Боясь зацепить соседа, я выстрелил из другого ствола поверх голов и, перехватив в правую руку шпагу, устремился в схватку. «Браво» среагировали на выстрел и моё появление весьма своеобразно. Один, закричав, бросился к окну, с ходу протаранил его и вместе с переплётом вывалился во двор. Другой, оставив в покое человека в углу, напал на меня так яростно, что заставил отступить от входа, который и был его целью. Проскочив мимо меня, он выбежал из комнаты. Не собираясь его преследовать, я всё же выглянул в коридор, но смог увидеть лишь его затылок, так быстро скатился тот с лестницы.

Между тем внизу, на первом этаже стало светло от свечей, и послышались голоса хозяина трактира и слуг. Вооруженные самым разнокалиберным оружием от кочерги до заржавленного мушкета, они, подбадривая друг друга, поднимались наверх. Первым среди этой толпы был Робер, почувствовавший вкус к подобного рода происшествиям. Я объяснил хозяину, что произошло нападение на его постояльца и, оборвав его причитания, сказал, что нужно убрать трупы куда-нибудь в холод. Сообразив, что разбойников, по крайней мере, живых здесь уже нет, он приободрился и распустил своё войско, оставив лишь двоих. Вместе с ними, я вернулся в комнату, где находился мой сосед, ставший жертвой нападения. Им оказался тот молодой человек, с которым я ужинал вечером. Он сидел на корточках, привалившись к стене и не выпуская из руки шпагу. Другой рукой он прижимал к себе большую кожаную сумку, имевшую медный замок с каким-то неизвестным мне гербом. Левое плечо его было в крови, и выглядел он неважно, видно, потерял много крови.

– Как вы себя чувствуете, сударь? – спросил я, наклоняясь к нему.

Молодой человек не отвечал, и дыхание его было тяжелым.

– Он ранен, и ему нужна помощь! Поспешите! – сказал я громко.

– Да, да, сейчас, – засуетился хозяин, до того обращавший внимание только на разбитую дверь и царящий кавардак.

– Я позову горничную. Жанна! Где ты? – крикнул он в коридор, – Никогда тебя не дозовёшься! Принеси воды и чистых тряпок.

– Спасибо, – сказал молодой человек, с трудом поднимаясь на ноги. Я отметил, что говорил он с иностранным акцентом.

– Ничего страшного, я чувствую себя вполне сносно. Любезный хозяин, необходимо уведомить власти о случившемся. Я – посольский курьер и везу важные депеши. На меня напали из-за них.

Хозяин при этих словах горестно всплеснул руками. Было понятно, что от политики он ждёт одних неприятностей.

Курьер склонился над человеком, лежащим в номере.

– Это мой кучер, они его убили, негодяи! Он всегда ночевал в моей комнате, для охраны. Бедняга, нашёл свою смерть за «тридевять земель» … Да, сударь!

Я приношу вам свою искреннюю благодарность, если бы не вы, я тоже мог быть мертв. Но я не представился, поручик измайловского гвардейского полка Фёдор Жемчужников. Прикомандирован к русскому посольству.

– Жемчужников? – удивлённо повторил я странную фамилию.

– Верно! – подтвердил он. Я из России.

Про эту далёкую страну, находящуюся где-то на северо-востоке Европы, я тогда ничего не знал, то есть вообще ничего, разве одно название. Но я не подал вида, словно только и делал, что встречал иностранных курьеров, особенно из России. Привычно отрекомендовавшись ему как де Ла Рош, я вспомнил, что так и стою без обуви, и поспешил откланяться, тем более что пришла девушка с тазом воды и материей, делать перевязку.

У себя в комнате я посмотрел на часы. Шёл четвёртый час, спать не хотелось, но я заставил себя прилечь. Мне не в чем было себя упрекать, за исключением того, что я убил одного из нападавших. Это обстоятельство могло задержать меня в деревне, подумалось мне. Однако я ошибся.

       Утром, в трактире объявился вызванный трактирщиком помощник судьи из Мо. Он опознал предъявленный труп, как известного в этих краях бандита Морена по кличке «Безухий», правого уха у того и точно не было. Так что, по выражению судейского, я оказал услугу обществу, пристрелив такого убийцу и насильника. Когда я рассчитывался с хозяином, собираясь уезжать, ко мне подошёл русский. Левая рука его была перевязана.

– Господин де Ла Рош, – сказал он, заметно волнуясь, что сказалось на правильности речи. – Я имею немного страха, что вынужден буду задержаться здесь. Надо похоронить тело моего слуги. Нет, нет, мне ничего не грозит. Меня будут охранять. Я хотел попросить о другом. Вы ведь едете в Париж, не так ли? Не могли бы вы передать личное письмо в моё посольство? Я был бы вам очень признателен.

– Письмо действительно личное?

– Даю вам слово, там нет никаких тайн. Я отдам вам его незапечатанным.

– Я не знаю русского языка.

– Нет нужды, оно написано по-французски. Вы можете сами в этом убедиться.

Он раскрыл конверт и протянул мне бумагу.

Действительно, он просил о сущей безделице. В письме описывались уже известные события и еще какие-то мелочи. Мне даже стало стыдно за свою подозрительность. А о шифрах я тогда и понятия не имел. Было очевидно, что обращается он ко мне из-за сильной нужды, и я счёл себя не вправе отказывать.

– Хорошо, сударь, – сказал я. – Ваше письмо будет доставлено, не сомневайтесь.

Кивнув друг другу, мы разошлись. Мог ли я предположить, куда заведет меня желание оказать безобидную услугу? И стал бы я осуществлять задуманное? Сомневаюсь.

      На следующий день я въехал в Париж, через предместье Сен-Клу. Здесь я попрощался с Робером и отправился на свою квартиру. Мадам Ренар, не чаявшая меня больше увидеть, была в не себя от радости. Я долго отмокал в горячей воде, и мадам собственноручно тёрла мне спину. Затем был превосходный обед с перепелами, жареным картофелем, трюфелями и шпинатом, с великолепным бургундским и шоколадом. И белоснежные прохладные простыни, на которых так приятно уснуть, особенно, когда есть с кем. Но прежде я отправил Поля с письмом в предместье Сен-Жермен, аристократический район Парижа, где арендовало особняк русское посольство. Вернувшись, он доложил о выполнении моего поручения и был награждён серебряным денье. Я выкинул эту историю из головы до тех пор, пока она сама не напомнила о себе.

      Первые две недели после приезда я откровенно сибаритствовал, благо денег у меня хватало с избытком. И это притом, что сотню луидоров я отложил на чёрный день. Коня я сначала хотел продать, но он был настолько хорош, что у меня не хватило духу. Я поставил его в конюшни Шовэна, платя за уход полновесными монетами. Ничего не поделаешь, престиж. Зато, какое удовольствие я получал, гарцуя на нём по улицам города, при желании пустить пыль в глаза.

      Однажды, во время послеобеденного отдыха, когда я разнеженный и умиротворённый, лениво перебирал локоны своей прелестной хозяйки, чья голова покоилась на моей груди, она вдруг сказала, что давно не была в опере и хотела бы её посетить. Я хорошо понимал, что это замечание вызвано всего лишь мимолётным капризом. Зато, как сигнальный фонарь на нактоузе, предупреждало о необходимости усиления внимания к самой Мадлен. Обычно я так и поступал, дарил ей безделушку или рассказывал интересную сплетню. Но я, повторяю, был слишком расслаблен и не сделал ни того, ни другого. Вместо всего этого я обещал Мадлен отвезти ее в оперу на ближайшее представление. А надо сказать, что моя хозяйка была не совсем обычной женщиной. Дочь купца и жена купца, парижанка до кончиков пальцев на ногах, она, рано овдовев, смогла сохранить и приумножить капитал, оставленный мужем. Он давал ей финансовую независимость и личную свободу. Сохранив в свои годы девичью фигуру и красоту, с характером добрым и лёгким, она, как и всякая женщина, если она женщина, была немного тщеславной.

И ей требовалось быть со мной не только в постели, но и на публике. Ведь она считала меня дворянином, а я, естественно, её не разочаровывал. До этого дня, я умудрялся отвертеться от выхода в свет, а теперь, увы, сдался на милость победителя. Если тебе прямо под нос суют прелести, достойные кисти художника и резца скульптора, трудно сохранять присутствие духа.

И мы уже на следующей неделе отправились в Парижскую оперу смотреть и слушать «Орфея» в исполнении известного тенора Лекло. И там, в этаком многолюдстве, когда я помогал по мере своих скромных сил создавать блистательное окружение для Мадлен, светившейся от счастья, ко мне подошёл тот самый русский офицер. На этот раз он был в модном костюме тёмно-красного бархата, украшенного серебряными нитями, а левая рука покоилась на перевязи из чёрного шёлка. Он был искренне обрадован встрече, и стал горячо благодарить за помощь в ночной схватке и доставленное письмо. С трудом вспомнив его имя, и произнося его на европейский манер – Теодор вместо «Фёдора», я представил его мадам Ренар.

– Я узнал вас издалека, шевалье! – сказал он, улыбаясь. – Вместе с вашей спутницей вы очень красивая пара.

Предсказуемо Мадлен произвела на него сильное впечатление. Она же мгновенно оттянула внимание русского офицера на себя, засыпав вопросами о России. Мы проболтали до начала представления, когда звонок заставил нас разойтись по своим местам.

– Он очень милый, этот русский, – не замедлила шепнуть мне Мадлен, уже представляя себе, как будет блистать в дипломатических кругах. Предполагай я тогда, какие неприятности принесёт мне знакомство с «милым» русским, я бы бежал из оперы, не чуя под собой ног и не дослушав знаменитого певца. Но увы, моя хваленая интуиция не сработала.

Как и следовало ожидать, Жемчужников стал частым гостем Мадлен Ренар, которая вызвалась показать ему Париж. Они часто совершали совместные поездки по городу. Но Жемчужникова интересовали не только дворцы, а и те места, где можно было весело провести время. А учитывая то, что Федор был просто набит золотом, то частенько в прогулки по злачным местам мы пускались с ним вдвоем. И, естественно, сблизились настолько, что стали приятелями. Так в праздности и увеселениях прошел октябрь 1768 года, самый беззаботный месяц в моей жизни.