Я лежал на громадной кровати под балдахином с кистями из тёмно-лилового бархата, всем естеством ощущая себя вернувшимся в мир живых. Тело моё было вымыто, а грудь стягивала повязка, умело наложенная доктором, до того обработавшим мне рану и вытащившим пулю. Маленький свинцовый шарик, едва не спровадивший меня на тот свет, он любезно преподнёс мне на память. Невысокого роста, сухощавый, с быстрыми порывистыми движениями, одеждой и манерами записного франта, доктор оказался очень умелым врачевателем, и к тому же не из любопытных. Во всяком случае, он, не моргнув глазом, проглотил сказку о случайном выстреле на охоте и падении с лошади, которую поведала мой ангел-хранитель, юная Флоранс де Лумиль. Это она вновь спасла меня, подобрав почти замёрзшим и истекающим кровью на пороге охотничьего павильона, утром следующего дня.

С помощью сопровождавшего её грума, я был перенесён внутрь, где мне оказали первую необходимую помощь и послали за врачом. Я мог только славить Бога за то, что мадемуазель Флоранс именно в это утро захотелось отправиться в лес на охоту.

Прошлой ночью, отдышавшись, я шёл до самого наступления утра, сначала вдоль берега, а затем через лес. Я слабел с каждым шагом и нуждался в помощи. Случайно наткнувшись на утоптанную лесную дорогу, я вышел к павильону, но он был заперт и безлюден. Видимо, я заснул прямо на пороге и проснулся только, когда меня вносили в дом. Придя в себя, я рассказал мадемуазель Флоранс свои злоключения. Сейчас она стояла неподалёку от кровати и улыбалась, слушая изысканные комплименты доктора Лагранжа. Наконец, он с сожалением сложил свой саквояж и собрался откланяться.

– Я полагаю, что опасность миновала. Для полного выздоровления вашего друга, нужен лишь покой и уход. Меняйте повязки каждый день и мажьте рану мазью, она благополучно затянется, ну, а в случае осложнений, зовите меня. Я всегда к вашим услугам, госпожа де Лумиль. Выздоравливайте, шевалье.

Отмахиваясь от слов благодарности, он поклонился мне и вышел из комнаты, сопровождаемый Флоранс. Немногим позже, я услышал, как колёса его экипажа простучали под окнами.

– Ну вот, – сказала Флоранс де Лумиль, снова входя в комнату для гостей, превращённую с её лёгкой руки в госпиталь, – всё очень хорошо устроилось, вы поправитесь, доктор дал мне полную гарантию.

– Не знаю, как вас благодарить, вы снова спасаете мне жизнь, госпожа!

– Не стоит благодарности, тем более что у меня на вас свои виды, я – девушка расчётливая. Но прежде, давайте уговоримся о вашей безопасности. О том, что вас здесь не знает никто, кроме меня, моего грума и Лагранжа. Последний будет молчать по двум причинам. Во-первых, я хорошо плачу, а он любит звонкую монету. Во-вторых, я знаю одну тайну, нежелательную для его репутации, поэтому доктор нас не выдаст. Для Лагранжа вы мой друг и дальний родственник, шевалье Анри де Ла Рош. Как и для Франсуа, моего грума. Этот милый мальчик предан мне всецело, и на него лягут все обязанности по вашему обслуживанию, он будет менять повязки, простыни и приносить обед. Вы должны знать, что я постоянно живу в отцовском замке. Это и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что я смогу вас навещать, когда захочу. Плохо же из-за того, что я слишком поздно узнаю новости. В следующий раз я наведаюсь к вам дня через два-три, а до того побываю в городе и разузнаю, что о вас говорят. В павильоне вас никто не потревожит, мой отец сюда не ездит, а если такая блажь и придёт ему в голову, то я узнаю об этом вовремя и сумею принять меры. Посторонним же попасть в дом будет непросто, он отлично защищён.

– Я в долгу перед вами, чтобы вы не говорили, госпожа.

– До свиданья, дорогой мой Деломи, отдыхайте!

Лёгкие шаги, шелест платья, и она вышла, оставив после себя еле уловимый аромат духов. Ах, Флоранс, эта гордячка аристократка открылась мне совсем с другой стороны. У неё хватило отваги и милосердия оказать помощь раненому изгою и укрыть от убийц, которых послал её собственный кузен. У «анфан террибль» было доброе сердце, как бы она не скрывала его под маской бравады и цинизма.

       Последующие дни я провёл в неге и холе, пил и ел, рана совсем меня не беспокоила, и силы постепенно возвращались. Франсуа, смышлёный и расторопный тринадцатилетний мальчуган, стал мне настоящей сиделкой, заботливой и умелой. Он каждое утро осматривал мою рану и сообщал о её состоянии, затем перевязывал и бежал в деревню покупать свежее молоко и хлеб, он также готовил еду и по вечерам играл со мной в шахматы, развлекая своей болтовнёй, а малый он был словоохотливый. Я узнал много всякого о семье Лумиль. Например то, что старый барон – человек суровый и придирчивый, но в дочери души не чает. Что у мадемуазель полно воздыхателей, желающих прибрать к рукам и саму девушку и её состояние. Что в округе дочь барона зовут гусаром в юбке, но к слугам она добра и справедлива.

На третий день я попробовал встать с постели и самостоятельно доковылял до окна. Кружащаяся голова и дрожь в ногах не испортили мне триумфа. Но Флоранс не приехала ни в этот день, ни в следующий, несмотря на обещание. Я ждал её приезда всё с нарастающим нетерпением. А пока с помощью палки, вырезанной из орешника добрым Франсуа, обследовал павильон от подвала до чердака. Я не исключал возможности осады и хотел собственными глазами убедиться, на что мне рассчитывать в подобном случае. Павильон, а правильнее будет сказать охотничий домик, был небольшим по размеру прямоугольным зданием, сложенным из белого камня с красной черепичной крышей. Высоко расположенные окна с цветными стёклами, вставленными в свинцовые переплёты, были снабжены деревянными ставнями, запирающимися изнутри. В дом вела большая и тяжёлая дубовая дверь, обитая медными полосами, выходившая на каменное крыльцо, то самое, на котором нашла меня баронесса. К левому торцу дома примыкал навес со сложенными под ним дровами. Справа от крыльца располагалась коновязь. Внутри павильон казался более вместительным, и все его внутренние помещения были отделаны с утончённой роскошью. Наружная дверь вела прямо в зал с огромным мраморным камином, большим обеденным столом и стульями с высокими резными спинками – всё из чёрного морёного дуба, с развешенными по стенам оружием и охотничьими трофеями. Под потолком висела большая бронзовая люстра, затейливо украшенная фигурками античных богов и богинь. Помимо наружной, в зал выходило ещё четыре двери, одна вела на кухню и помещения для прислуги, а три других – в комнаты гостей, одну из которых занимал теперь я. В кухне находились ход в подвал и лестница на чердак. Подвал, устроенный добротно, был сух и пуст, так как барон не был любителем охоты и очень редко использовал павильон. Я нашёл там лишь десятка два бутылок с вином, хранившихся в покрытых паутиной корзинах в самом дальнем углу, и пять забрал наверх для пробы. На чердаке вообще не было ничего интересного, не считая развешенных для просушки трав и грибов, сохранившихся, по всей видимости, с прошлого лета.

Используя свой досуг, я проверил всё огнестрельное оружие: охотничьи ружья и пистолеты, вычистил и зарядил их. Особенно мне приглянулась пара, изготовленная льежскими мастерами. Несмотря на небольшие размеры и тонкую дорогую отделку, пистолеты обладали на удивление точным боем, и я стал тренироваться в стрельбе из них, возвращая руке полузабытые навыки.

С каждым новым днём я чувствовал себя всё лучше и лучше. Теперь я больше времени проводил на улице, то гуляя вокруг дома, то фехтуя на свежем воздухе. Впрочем, было бы неверным полагать, что я не предпринимал мер предосторожности, напротив, я был готов к отражению опасности в любую минуту, но, к счастью, случая тогда так и не представилось.

Флоранс появилась лишь через неделю. Она прискакала на вороном коне в платье для верховой езды из голубого батиста, поверх которого был надет короткий бархатный жакет того же цвета. Ее пышные густые волосы под маленькой треуголкой были уложены очень просто, а на лице не было пудры и румян. В таком естественном виде, раскрасневшись от быстрой скачки, она казалась необыкновенно красивой. Я как раз прогуливался и, услышав топот копыт, укрылся за росшим перед домом большим ясенем, приготавливая пистолеты, но увидев прелестную наездницу, поспешил выйти из засады.

– Рада видеть вас в добром здравии, – сказала она, когда я, поклонившись, взял коня под уздцы и молча помог ей сойти на землю, не решившись на комплимент.

– Я привезла вам новости, и они требуют обсуждения, – она испытующе посмотрела мне в лицо.

– Я готов, – просто ответил я, и девушка подала мне свою маленькую изящную руку в светло-серой замшевой перчатке, дабы я сопроводил её в дом.

Франсуа тотчас же был отослан в поместье, дверь заперта, и мы остались вдвоём. Я уже отмечал ту свободу, с которой она держалась, отвергая условности. Мне даже предположить было страшно, что произошло бы, если барон или его жена застали нас наедине в пустом доме. Флоранс же ничуть не была обеспокоена.

Итак, я ждал, но Флоранс не была бы женщиной, если не помучила бы меня излишней неторопливостью. Сначала я помог ей снять жакет, и мы прошлись по залу, пока я рассказывал ей чем занимался все это время. Наконец, она уселась напротив меня в кресло рядом с камином и уставилась на огонь своими васильковыми глазами.

– К сожалению, сударь, мне нечем вас успокоить, полиция ищет актера Деломи как убийцу Абрахама Гернцеля.

Пусть я и был готов к подобному повороту, но слова девушки заставили меня содрогнуться.

– Вы угодили в серьёзный переплёт, сударь. Полицейские сбились с ног, разыскивая вас, а молвой вы превращены в чудовище, этакого Картуша15 наших дней. Я полагаю, что кто-то очень умело направляет дело в нужное ему русло, и подозреваю маркиза де Шартра. Я попробовала вызнать у моего кузена хоть что-то, но он, обычно такой несдержанный на язык, на этот раз держал его за зубами. Я же боялась настаивать и тем самым выказать свой интерес, когда у меня на руках находится раненый возмутитель спокойствия. Да, шайка отставного капитана тоже рыщет по всей округе. Поэтому, пока вам не следует покидать павильон.

– А как поживает мой антрепренер Бургони? – Спросил я, в надежде, что он не слишком пострадал от моего бегства.

– Его вызывали и допрашивали, хотели посадить в тюрьму, но отпустили. В сущности, ему даже повезло, в вашем театре каждое выступление – аншлаг, все хотят посмотреть на сцену, где выступал настоящий убийца.

Честно говоря, меня покоробило от таких слов, и Флоранс это заметила.

– Не сердитесь, милый Антуан, я хотела как можно полнее обрисовать вам то, что происходит. Как только вы полностью поправитесь, вам нужно будет бежать и бежать далеко, не пытаясь оправдаться, вы и своё честное имя не спасёте и себя погубите.

– Я знаю, – со вздохом произнёс я. – Королевское правосудие неповоротливо, но хватка у него железная. К тому же, до суда я просто не доживу.

Флоранс подалась ко мне:

– У меня есть план. Вы должны взять себе другое имя!

– Какое, итальянское или польское? – грустно пошутил я.

– Сейчас я ничего не скажу, поговорим об этом позже. Кстати, спеша к вам, я пропустила обед и голодна, как тысяча волков. Вы накормите меня?

– Если вам не претит брать кушанье из рук убийцы.

– Напротив, это придаст остроту и пикантность нашему обеду, при условии, конечно, что вы не подадите мне яд.

За столом с простой и непритязательной пищей, которой я питался все эти дни: копчёным окороком, сыром, лепёшками и вареными яйцами, я откупорил одну из бутылок, найденных в подвале, и наполнил бокалы красным вином, благородного тёмного-красного оттенка.

– Как мужчина, вы должны предложить тост, – сказала Флоранс.

– За вас, моя госпожа!

Столкнувшись, бокалы издали нежный хрустальный звон, и вино тяжело колыхнулось в них. Я сделал несколько глотков, наслаждаясь глубоким чуть терпким вкусом напитка. Флоранс тоже отпила немного из своего бокала.

– Превосходное вино у вашего отца, оно сделает честь королевским подвалам, – заметил я, наливая ещё.

– Господи, Антуан, вы сейчас столь чопорны, что я чувствую себя словно на одном из официальных приёмов моего дяди. Будьте естественны, так нас учит Руссо.

– Не знаю такого к своему стыду.

– О, он – новомодный философ из Женевы, призывающий учиться у природы и ещё много чему, что я уже позабыла. А вы увлекаетесь философией?

– Пожалуй, что нет. Я нахожу философов скучными, из их брата мне по сердцу лишь Вольтер, он пишет увлекательно и едко.

– И вы, как и он, считаете устройство мира несправедливым?

– Помилуйте, моя госпожа! Я, говоря честно, до сих пор не задумывался о подобных материях. Я лишь актёр. Да, благодаря своему отцу, я получил некоторое образование, но мне не пришлось применить его в жизни, хотя отцы-иезуиты истратили не одну розгу, вбивая в меня покорность Богу и веру в незыблемость бытия. Отец же мой частенько поговаривал, что законы придуманы людьми и исполняют их тоже люди, и что самый справедливый закон может стать орудием несправедливости в недобросовестных руках. Люди же не меняются из века в век.

– И вы говорите, Антуан, что вы не философ!

– Не философ, сударыня, моё ремесло развлекать, чем я и занимался до недавнего времени.

– И с успехом, я любила смотреть на вашу игру.

Я даже покраснел от удовольствия, услышав ее оценку своему мастерству.

Не спеша беседуя, мы насытились и выпили всё вино, не только приятное на вкус, но и кружившее голову. Затем мы пересели в кресла перед камином.

– Сударыня, вы обещали рассказать о вашем плане, – заговорил я о том, что особенно меня интересовало.

– Мой план таков: вам нужно поменять не только имя, но и сословие.

При этих словах я слегка опешил.

– Каким образом?

– Очень просто, – невозмутимо проговорила Флоранс, её глаза, загадочно-тёмные в отсвете камина, смотрели не мигая. – Вы, Антуан, станете дворянином.

Наверное, мой вид показался ей глупым и смешным, и она весело рассмеялась.

– Боже мой, сударь! Для вас, переигравшего на сцене принцев больше, чем их есть во всей Франции, сыграть роль дворянина в жизни не составит труда. К тому же, в вас чувствуется порода.

Я-то знал, откуда у меня дворянская стать, но не решился говорить об этом баронессе, то была тайна моего отца, а не моя.

– Хорошо, я согласен, что смогу выглядеть как дворянин и даже вести себя как дворянин. Но имя, его же нельзя просто придумать? Разрешите представиться, я маркиз Карабас! – сопротивлялся я из последних сил, мысль девушки начинала мне нравиться.

– Вот в этом я и собираюсь вам помочь! – воскликнула Флоранс. – У меня был троюродный брат со стороны моей матери, он умер в возрасте десяти лет от оспы в 1752 году. Сейчас ему было бы двадцать пять лет.

– И давно вам пришло это в голову? – осведомился я, загораясь не на шутку.

– А как вы думаете? И почему я отсутствовала так долго? – она поглядела торжествующе, и сама ответила. – Ездила за бумагами!

– Браво! Вы неподражаемы, сударыня! Я восхищён вами! Но постойте-ка, хотите я отгадаю имя? Анри де Ла Рош!

– Вы угадали, впрочем, сделать это было несложно, я сама так назвала вас милейшему доктору, который недавно справлялся о вас.

– И что вы ему сказали?

– Что вы поправляетесь, следуя его инструкциям. А теперь, бумаги. – Она взяла с камина небольшой, продолговатый шёлковый мешочек синего цвета, затянутый тонким длинным шнуром из золотых нитей, такие стали входить в обиход модниц, обычно носящих в них разные мелочи.

– Здесь, – она подала первый лист, – выписка из церковной книги о рождении кузена Анри, удостоверенная подписью кюре и личной печатью аббата Клемана из прихода Сен- Мартен.

Я несколько оторопело взял из её рук бумагу и прочитал написанную размашистым почерком запись:

– «Анри Франсуа де Ла Рош, сын Женевьевы де Ла Рош, урождённой де Лумиль, и Клода де Ла Роша, родился 15 мая 1752 года от Рождества Христова в Конфолане.»

Я только хотел открыть рот, чтобы спросить, но Флоранс опередила меня, отвечая на невысказанный вопрос.

– Бедный малыш лишь опередил своих родителей, скончавшихся годом позже от той же болезни. Смотрите, он – представитель угасшей ветви большого и разветвленного рода. В нем очень легко затеряться.

– Но в городе же знают о том, что ваш брат мертв.

– Уже сейчас ни о нем, ни о семье не вспоминают. Напрасно вы будете спрашивать, как проехать к замку де Ла Рошей, вам не подскажут дорогу. О них забыли.

Я в замешательстве потёр лоб, Флоранс действовала столь стремительно, что я не поспевал за ней даже в мыслях.

– Я вижу, вы задумались. Превосходно! Я вас не тороплю, ещё есть время принять решение. Смотрите, всё против вас, – сказала она с воодушевлением.

– Обстоятельства, люди! Вам брошен вызов самой судьбой. Что же вы предпочтёте? Умереть за чужое преступление на эшафоте? Или выжить и, возможно, суметь отомстить?! Выбирайте!

– Я уже выбрал, когда доверился вам, – сказал я. – Я согласен и без колебаний. Вы правы, судьба предлагает мне поменять дорогу, которой шёл. Отлично! Я изменю свой путь и пройду его до конца, что бы мне ни было уготовано!

– Тогда вот вам вторая бумага. Это родословная семейства де Рош, вам необходимо изучить её самым тщательным образом, дабы не попасть впросак при вопросах о ваших родственниках. Постарайтесь выучить её наизусть.

– Я всё исполню, сударыня.

– Ох, – Флоранс прикрыла свой прелестный ротик ладонью, – признаться, я сегодня устала, прогулка верхом немного утомила меня, а после вашего обеда и, особенно, вина меня клонит ко сну. Давайте отложим дальнейший разговор на вечер. Вы проводите меня в мою комнату?

– Как вам будет угодно, сударыня.

Я вскочил с кресла и подал ей руку, помогая встать. Вряд ли, Флоранс на самом деле была столь беспомощна, как показывала всем своим видом. Всё это время она успевала кокетничать, как бы между делом, и принимала в кресле самые пленительные позы. И я не один раз ловил на себе её заинтересованный взгляд. Возможно, госпожа де Лумиль хотела со мной поиграть, но право, ей не стоило забывать, кем я был ранее. Ценя в женщинах обаяние и красоту и пренебрегая сословными барьерами, я с лёгкостью менял объятия мещанки на поцелуи знатной дамы, а их – на ласки юной крестьянки, награждая при этом ветвистыми украшениями мужей, если таковые имелись. Порой, подобное приключение выходило мне боком: меня безжалостно бросали, натравливали на меня других поклонников, как на лису, однажды пытались отравить. Плевать! Я дарил этим женщинам своё искусство любви бескорыстно и безвозмездно, ничего не требуя, ничего и не обещая. До сих пор! Флоранс де Лумиль была другой, она уже дважды приходила мне на помощь, спасала меня от верной гибели и принимала слишком большое участие в моей судьбе, чтобы я мог сделать попытку обольстить её. Я не очень лестного мнения о самом себе: легкомыслие, леность и вспыльчивость частенько осложняли мне жизнь. Но я никогда не был дешёвым обольстителем, готовым бегать за каждой юбкой.

       Да, Флоранс понравилась мне с первой встречи. И чувства, которые я сейчас испытывал, далеко не исчерпывались простой благодарностью. Напротив, после моего спасения, я еще больше влюбился в неё, но тем меньше мне хотелось доставить ей неприятности своим чувством. Я помнил кто – я и кто – она. Здесь не проходила игра во дворянство. Под любой личиной я был и оставался беглецом от правосудия. Поэтому сейчас я старался держаться с Флоранс по-дружески, не выдавая себя ничем, и, казалось, преуспел в этом. А огонь, вспыхивающий в её глазах, объяснял себе необычностью обстановки. Однако я ошибался, Флоранс с присущей ей стремительностью всё решила за меня. Едва мы вошли в комнату, как она подбежала к окну и воскликнула:

– Боже мой, какая красота! В этом году на удивление бурная весна, идите же, Антуан, и посмотрите, какой отсюда открывается вид!

Уловка, старая как мир, мне оставалось только послушно подойти и встать рядом с девушкой, не преминувшей придвинуться ко мне совсем близко. Так, что вместо красот природы я видел перед собой прелестную головку с волосами, поднятыми вверх и удерживаемые в таком положении жемчужной заколкой, завитки на нежной белой шее и вдыхал чудный запах её тела, смешанный с ароматом духов. Неожиданно, она резко повернулась и оказалась в моих объятиях раньше, чем я смог понять, что делаю. Флоранс сама закинула руки мне на плечи и приблизила своё лицо к моему, наши губы встретились, и мы поцеловались. Честное слово, я ещё пытался остановиться, прежде чем окончательно потерял рассудок, но она всё крепче прижималась ко мне, а её губы отвечали всё смелее и смелее. И дальнейшее уже не зависело от моей воли. Опомнился я лишь в тот момент, когда мои пальцы дерзко прикоснулись к шнуровке на ее платье. И тут же острые коготки впились мне в запястье. Я отдёрнул руку и отстранился в недоумении. Флоранс стояла передо мной с бурно вздымающейся грудью, прямо-таки рвущейся из корсажа, со стиснутыми кулачками, а глаза её метали настоящие молнии.

– Вы слишком торопитесь, сударь! – возвестила она стальным тоном. – Я вам не какая-нибудь шлюха. Так, что извольте проявлять уважение к даме!

Эта гневная тирада была так неожиданна в её устах, что я не выдержал и улыбнулся. Она тут же подскочила с явным намерением дать мне пощёчину, но я заслонился и ее удар пришёлся по локтю. Не желая показаться ещё более грубым, я отступил на шаг назад и сказал:

– Сударыня, я виноват перед вами и готов на коленях вымаливать прощение. Если вы считаете, что я заслужил трёпку? Что же? Бейте! Я не стану противиться вам, моей спасительнице и другу. Вы сделали для меня так много, что всей моей жизни не хватит отблагодарить вас. Да и что я могу? У меня ничего нет, я беден и не знатен! Но я желал бы умереть за вас!

Едва дослушав, Флоранс вновь приблизилась и поцеловала меня так нежно и страстно, что я от неожиданности застыл соляным столбом. Затем она отстранилась и отошла к кровати, закрыв лицо руками. Повёрнутая ко мне спина её была такой напряжённой, что я долго не решался ни дотронуться, ни что-либо сказать. Пожалуй, при всём немаленьком моём любовном опыте, я ни разу не был в подобном положении. Флоранс была такой желанной и близкой, и в то же время – такой далёкой. Её поведение – не кокетство, как я подумал в начале. Нас разделяли десятки поколений предков-дворян, предрассудки, царившие в обществе. И она билась в этом замкнутом круге, а я ничем не мог ей помочь. Флоранс сама принимала решение, мне оставалось только с ним согласиться.

– Это вы, простите меня, – произнесла она вдруг, когда я уже отчаялся. – Я должна вам признаться тоже, тем более что сама вызвала вас на откровенность. Вы мне нравитесь и нравитесь давно. С тех самых пор, как я увидела вас на сцене.

Я приезжала в театр ради вас! Но я пыталась бороться с этим влечением. Это тоже правда. Ведь негоже дочери барона засматриваться на простолюдина и комедианта. Пусть даже он отважен и красив. Да, я предупредила вас на балу и мысленно простилась с вами, когда узнала, в чём вас обвиняют. Нет, я не поверила в эту ложь, но чем я могла вас защитить? Только молиться за вас. А когда я нашла вас здесь, в лесу, беспомощного, слабого, я поняла, что все мои усилия были тщетны. Помните, я говорила, что имею свою корысть, теперь вы знаете какую, Антуан.

Она чуть помолчала и сказала совсем тихо:

– Помогите расшнуровать мне платье. Ну, что же, вы?

– Боюсь оскорбить ваши чувства, моя госпожа.

– Тогда я напомню вам слова одной пьесы: «Любовью оскорбить нельзя». Помните?

– О, Флоранс! Флоранс!