Ну что тут будешь делать? Ладно. Андрей Николаевич взглянул на Веронику и сказал:
— Человек, которого нужно здесь оставить… У него вши.
Библиотекарша уже надевала свой комбинезон.
— Ничего, не первый раз у нас такое, — и она оборачивается к священнику. — Тогда разместим его в наших кельях?
Отец Сергей продолжил её мысль:
— У нас есть за чертой селения несколько построек, там обычно живут наши паломники, там есть средства для обеззараживания.
«Паломники? Скажи уж, жертвователи, вам их привозят сюда со всей пустыни, а у вас тут отстойник, где вы их моете и от паразитов избавляете, прежде чем пустить их в баки для переработки, — и тут в голову ему приходит ещё одна неприятная мысль: — Как бы они Шубу-Ухая не пустили на белки́, Бог их знает, что они там придумали».
И поэтому он говорит священнику:
— Этот человек мне будет нужен, с ним ничего не должно случиться.
— Не волнуйтесь, не волнуйтесь, — заверил его руководитель общины. — Мы всё понимаем, мы знаем, что он нужен пророку для важного дела.
— Именно, — подтверждает Горохов и добавляет: — Подлечите, откормите… Нам с ним предстоит сложное дело. Только пить ему не давайте.
Он заранее знал, как поведёт себя проводник, когда узнает, что самку дарга решено везти в Обитель. Миша буквально повис на рукаве Горохова:
— Друг, нельзя Гупу туда. Гупа хорошая, она не зверь, понимаешь, нельзя её… — он не договаривает, но всем и так всё понятно. Тем более всё это происходит прямо на глазах у поселян, посреди бела дня. А Гупа, это чудище, перелезла из фургона на сиденье пассажира, и смотрит на говорящих людей, лапу положила на стекло, будто прощается с Мишей, она как будто всё понимает, хотя за такими уплотнителями их разговора слышать не может. Тем не менее в её глазах ужас.
Андрей Николаевич поглядывает то на её перекошенное от страха лицо, которое могут видеть и прохожие, то на грязную руку охотника, что сжимает его рукав, — как бы вши не переползли. Нужно со всем этим балаганом заканчивать. А потом он вздыхает и говорит спокойно, пытаясь убедить Шубу-Ухая.
— Миша, это не я так решил, и даже не они, — Горохов кивает на священника и библиотекаршу, — это воля пророка, а значит, и Церен, понимаешь? Считай, что так пожелала сама Церен. Гупа нужна Церен.
Это был единственный довод, который осадил пыл Шубу-Ухая. Охотник тут же выпускает рукав бывшего уполномоченного.
— Друг, сделай так, чтобы её не убили, — теперь охотник не требует, он просит.
— Я сделаю всё, что в моих силах.
— Она хорошая, она больше не зверь…
— Я понял, Миша, понял… — бывший оперуполномоченный решает закончить разговор, ему нужно ехать. — Всё, друг, пора, — он поворачивается и идёт к водительской двери.
— Она хорошая! — успевает крикнуть ему Миша ещё раз.
«Дебил, говорил же я тебе: убей её сразу, если я не вернусь! Убил бы — и не было бы ничего этого».
Но Миша снова кричит ему:
— Если бы не она, я бы сам от жилища Аяза до людей не дошёл бы, это она вывела меня! Она… Она не зверь уже!..
Андрей Николаевич ничего ему не отвечает, он садится в кабину, и прежде чем Гупа успела что-то произнести, сразу включает передачу и трогается с места. Он зол на дурака-охотника:
«Устроил из-за этой самки дарга целое представление. Сопли до песка распустил. Недоумок!». Сам же смотрит в левое водительское зеркало назад и видит, как Вероника ведёт старого охотника куда-то, держа того за руку, как ребёнка.
И тут снова в голову бывшего уполномоченного приходит одна мысль:
«Интересно, а сколько Шубу-Ухаю лет? Он ведь как-то говорил, что помнил Церен молодой… А Церен прожила пару или даже тройку человеческих жизней!».
Мысль интересная, но он понимает, что тут должна крыться какая-то ошибка или ложь. Но раздумывать над этой загадкой ему не даёт Гупа, тут она спрашивает его:
— Гупа ехать? — дарг всхлипывает, и ему кажется, что ныть она будет всю оставшуюся дорогу.
— Ехать, — бурчит ей в ответ Горохов.
— Миша? — снова всхлипывает она, а после ещё и подвывает. — У-у…
— Миша не ехать! — отвечает Андрей Николаевич и видит, как из её удивительной шевелюры, из-за уха, на шею выползает вошь.
Бывший оперуполномоченный отлично видит паразита.
«Машину нужно будет дезинфицировать».
А самка дарга после его «Миша не ехать» затихает, смотрит в окно и почти всю поездку до самой Обители молчит.
«Понимает и приспосабливается к новым реалиям. Они вообще отлично приспосабливаются».
Он не сразу вышел на пристанище пророка. Промахнулся и проехал лишних десять километров. Степь есть степь, она за ошибки учит сразу. Пришлось выходить из машины, влезать на камень и присматриваться к окрестностям. В общем, нашёл нужное направление, но при этом потерял и час времени, и литра три топлива. Это было неприятно. Тем более что каждый час в обществе вшивой дикарки — ещё то удовольствие. Раньше Горохов таких ошибок почти не совершал.
В общем, когда большие ворота Обители стали приподниматься, чтобы запустить его «Термита», он был рад.
Его встречала целая делегация. Мася со своими людьми, пять человек бойцов и бот, все при оружии, одно это его могло насторожить, а с ними ещё пара людей в медицинской одежде — те хоть и без оружия, зато с хорошо знакомой ему каталкой с ремнями. Но, слава Богу, все они явились не по его душу. Они пришли за Гупой. А вот дарг… Она была в тихом ужасе. Гупа, наверное, никогда в своей жизни не видала столько бетона, железа, ламп и светящихся трубок, тянущихся вдоль стен под потолком. Она глядела, разинув от ужаса рот, на людей, ждавших её, на бетонные потолки, и потом оборачивалась на Горохова. Искала утешения, что ли, но он не походил на доброго охотника. И дарг снова смотрела на приближающихся к машине людей. Людоедка уже хотела кинуться за спинку кресла, в кузов машины, и там затаиться в темноте фургона от страшных людей, но Горохов, снимая перчатки и бросая их приборную доску, сказал ей:
— Гупа, не бойся.
И тогда она замерла и дождалась, пока люди снаружи открыли пассажирскую дверь, схватили её за руки, и один из них сразу воткнул ей в плечо иглу шприца. Она даже не вскрикнула и покорно уселась на каталку, к которой подтащили её медики и один охранник. Уселась, покорно глядя в стену стеклянными, видно от препарата, глазами. Как-то всё это было не так. Ещё недавно он сам бы застрелил её без всяких раздумий, но теперь… Наверно, это потому, что глупый и добренький Шубу-Ухай так переживал за свою людоедку, а он вроде как что-то там обещал насчёт неё.
И вот из-за этого Горохову стало немного неприятно на всё это смотреть и, подойдя к медикам, которые уже пристёгивали к каталке страшные ноги дикарки, он и спросил:
— А что вы с нею собираетесь делать?
— Не знаю, — честно признался тот, — это доктора решат.
И опять он говорит то, чего сам от себя не ожидал:
— Скажите докторам, чтобы не убивали её, она мне понадобится для важного дела, а если для опытов нужен живой дарг, я вам его добуду… Тем более что это старая модель, есть уже модели поновее.
— Хорошо, — обещает один из медиков, — я всё передам руководству.
— Да, у неё вши, — добавляет Андрей Николаевич.
— Мы уже видим.
— А ещё её нужно кормить саранчой, живой, или свежим мясом, нашу еду она ест плохо.
Это были все наставления, медики и один охранник уже уложили Гупу на каталку и увезли. А он, обходя «Термита», интересовался у оставшейся с ним начальницы безопасности:
— Где мне можно помыть машину? Фильтры почистить?
— Об этом не беспокойтесь, — не очень-то дружелюбно отвечала она ему. — У нас хорошие техники, они всё сделают. Сейчас идите к себе и отдыхайте. Когда руководство решит, вас вызовут.
«… идите к себе».
К себе. Эти слова ему понравились; он, в отличие от большинства жителей Обители, тех, кто не проживал семьей, имел собственную комнатушку. То есть был на особом положении. И тут он говорит Масе, и это даже не просьба:
— Прошу вас прислать мне моего куратора.
Её не устраивает форма его просьбы, и маленькая женщина ничего ему не отвечает на это. Но у начальницы безопасности находится пара слов для него:
— Оружие сдать не забудьте, — она и её подчинённые показательно ждут.
Ну хорошо. Горохов не собирается спорить.
Дом? Теперь это был его новый дом? Странное дело, но он шёл по знакомым коридорам, где ради экономии электричества не включают верхний свет, а светятся только трубки под потолком, и чувствовал себя… в безопасности. С ним здоровались малознакомые люди. Все. Некоторых он, конечно, видал и раньше. Но не всех. И даже те, кого бывший оперуполномоченный не мог вспомнить… даже они не были для него совсем чужими. Люди улыбались ему. Он им не улыбался, но был вежлив и всем отвечал. А в его комнатушке был идеальный порядок, постель заправлена, а его одежда, полученная после перерождения, постирана и сложена на стуле.
Да, ему и вправду здесь неплохо. Он раздевается, небрежно бросая грязную одежду на пол у двери, и идёт в душ. Воды хоть залейся, а потом и обед скоро. А тут ещё за звуком льющейся воды он слышит, как кто-то стучится в его дверь. Он уже по манере стучать понимает, кто за дверью. Это его Жанна, и она сияет:
— А я только на смену заступила, мне ещё попался такой плохой микроскоп, вернее с плохим манипулятором, думала, что придётся мучиться все шесть часов, уже думала, что на перерывы ходить не буду, чтобы норму сделать, а тут подходит техник и говорит, что от Маси человек пришёл, — она улыбается и немного смущается, ведь Горохов стоит перед нею без одежды, вытирается маленьким полотенцем.
«Чего ей смущаться?».
И тут он ей говорит:
— Жанна, разденься, пожалуйста.
— Что? Раздеться? — она растерялась.
— Да, ты знаешь, наш Всеблагой что-то перемудрил с моей половой системой, — объясняет бывший оперуполномоченный, — кажется, она у меня как у шестнадцатилетнего, я всё время, всё время думаю о женщинах… Они у меня из головы не идут.
Тут Жанна сразу изменяется в лице; ей внимание Горохова безусловно интересно, но она всё ещё побаивается общественного мнения или ещё чего-то, ведь она вечно чего-то боится, и женщина пытается робко отказать ему:
— Может быть, вечером, перед сном?
— Перед сном ты приведёшь мне другую женщину, — тут Горохов ей подмигивает. — У тебя список желающих ещё сохранился?
— Сохранился, — отвечает она.
— Прекрасно. А до обеда у нас ещё есть время, так что раздевайся, моя дорогая, я столько думал о тебе, пока ехал сюда, — произносит Андрей Николаевич со всей лаской, какую мог только выдать.
⠀⠀