Миша ещё тянет руку к стакану, но тут замирает, а потом отвечает так же тихо:

— А я что-то так и подумал.

Горохов так и не убирает руку с выпивки, он продолжает:

— Я этих барыг сейчас пошлю ко всем чертям, садимся в машину и уезжаем, а если местные вздумают дурить — успокою. Тут, как я понял, всего одна рация?

— Одна, одна, — кивает Шубу-Ухай. — У Насти, на случай вызвать врача или ещё зачем.

Он при этом опять кидает взгляд на Хасана, и тот как будто всё понимает сразу:

— Э, ты чего там с ним шепчешься? Он тебе уже всё сказал, чего ещё тебе нужно?

Барыга пытается его напугать, но Андрей Николаевич оборачивается к нему и просит вежливо:

— Уважаемый, можно всё-таки мы поговорим с Михаилом без ваших окриков?

Сам он уже прикидывает, что будет делать, если мирный разговор не сложится. Открывать пальбу тут, в переполненном людьми помещении, ему не очень хочется. Но теперь у него есть одно неоспоримое преимущество. Это его глаза… И всего одна на всё заведение яркая лампа, которая висит прямо над прилавком. Здесь экономят электричество, все остальные лампы — это «светлячки» у столов. В общем, план у него уже созревает.

А у Миши глаза навыкат, он уже не пытается взять водку, а ждёт, что будет дальше. И тогда Андрей Николаевич ему и говорит:

— В общем, собирайся, мы уезжаем.

Но Шубу-Ухай вдруг прикасается к его руке и просит, именно просит его:

— Погодь, друг, погодь… Нельзя мне уезжать, пока я с Хасаном не рассчитаюсь. Никак нельзя.

— Я с ним за тебя рассчитаюсь… — говорит ему бывший оперуполномоченный. — Не волнуйся, всё будет нормально.

И тут Миша вцепляется ему в рукав, да ещё и крепко, он напуган:

— Друг, нет…

— Что? — не понимает Андрей Николаевич.

— Хасан Гупу забрал у меня, держит её где-то, а где — не знаю; если бы не она, я бы давно, ещё неделю назад, к себе ушёл… — объясняет Шубу-Ухай.

— Кого, Гупу? Эту ту бабу даргов, что при Оглы жила? — не понимает его Горохов. — На кой хрен она тебе? Оставь её этому Хасану, пусть её в Институт отвезёт, на опыты.

— Нет, друг, нет… — он так и не выпускает рукава Андрея Николаевича. — Нельзя так.

— Нельзя как? — бывший оперуполномоченный начинает уже раздражаться — ну а как тут не раздражаться, если на них смотрят все, кто собрался в заведении, а они, как на сцене, стоят и шепчутся о чём-то. Настоящее представление для полуодичавших в горах охотников и местных барыг.

— Надо забрать её у Хасана, — настаивает Шубу-Ухай, и в голосе его Горохов слышит твёрдость, хотя Миша сам по себе человек-то мягкий.

Продолжать эти перешёптывания тут, у всех на глазах, ему не хочется, и он оборачивается к скупщику:

— Хасан, ты у Миши даргу забрал? Надо её вернуть.

Тон, каким это было произнесено, удивил не только охотников, но и самого Хасана. И он лишь произносит в ответ:

— А кто мне четыре сорок вернёт? Он мне четыре сорок задолжал.

— Откуда такие цифры? — не очень-то верит Андрей Николаевич. А сам смотрит на Шубу-Ухая.

А тот лишь отводит глаза и бормочет:

— Патроны брал, еду брал… Ещё всякое…

«Ещё всякое — это водка».

А Хасан к тому же и добавляет:

— У меня всё по честному, у меня записи есть.

Ну, тут уже делать было нечего, и бывший оперуполномоченный лезет в карман и достаёт узелок.

— Хасан, веди дарга сюда, я заплачу за Татарина.

— А мне? — неожиданно говорит один из людей, что пришёл с Хасаном и стоял с ним рядом.

— Кто это? — интересуется Горохов.

— Это Дима, — невесело отвечает охотник.

— Рубль сорок с тебя, Татарин, — напоминает ему Дима.

— Рубль двадцать, — пытается поправить его Шубу-Ухай.

— Ты был должен рубль двадцать, а патроны брал на пьяные глаза позавчера! — возмущается Дима-скупщик. — Забыл уже?

Миша молчит, но вместо него говорит Настя — пьяная-пьяная, а про дела не забывает:

— А мне рубль пятьдесят.

— Я всё заплачу, — говорит Горохов. Он хочет побыстрее закончить этот «концерт» и уехать отсюда. Поэтому, выложив деньги на стойку, снова обращается к Хасану: — Хасан, где Мишин дарг?

Скупщик подходит, забирает деньги и оборачивается к своему человеку:

— Приведи им страшилу.

Человек уходит, а Андрей Николаевич рассчитывается и с Димой, и с толстой Настей. И за охотника, и за себя. А Настасья спьяну разыгралась, она, ласково улыбаясь, попыталась ухватить Горохова за руку, но тот не дал себя поймать. И лишь сказал Шубу-Ухаю:

— Пошли отсюда.

Миша на прощание хотел всё-таки выпить ту водку, что уже была налита в стакан, но бывший оперуполномоченный перехватил его руку и поволок к выходу, а когда они вышли на улицу, спросил у него, чуть раздражённо:

— На кой хрен тебе этот дарг? Могли бы уйти, не заплатив ни копейки.

И Миша вдруг выдаёт ему:

— Так без меня погибнет она.

«Погибнет?».

Горохов смотрит на него через свои очки и не понимает. Он сам убил даргов не один десяток, первых своих даргов он застрелил, ещё будучи подростком, когда весь посёлок вышел охотится на этих животных. Тогда на их барханы пришла большая семья из полутора десятков взрослых особей. Самцов перебили мужчины ещё в первый день, а самки и детёныши разбежались по барханам, их нужно было искать и убивать, и тогда Андрюха Горохов с ещё двумя ребятами помладше нашли трёх даргских баб с детёнышами первыми и расстреляли всех. И вот теперь Андрей Николаевич Горохов с непониманием смотрит на своего знакомого охотника и проводника. И взгляд его, даже через очки, смущает Шубу-Ухая, и тот начинает пояснять:

— Гупа… она безобидная. Она не может вернуться в степь, её племя всё побито, в другое её не возьмут — съедят, и люди её везде убить хотят, везде в неё стреляют. А она полезная на охоте, и расходов на неё никаких. Она саранчу кушает, мясо сырое, воду почти не пьёт, все следы в горах и степи знает. Нос у неё хороший… Свежий кал варана за сто метров чувствует.

«Идиот».

Больше никаких слов в голову Горохова не приходит. Но делать нечего, всё равно деньги барыгам уже заплачены. Они доходят до машины, и возле неё бывший оперуполномоченный закуривает, и Мише даёт сигарету. Они курят и ждут. Докурили, сели в машину, Горохов завёл мотор. Зашуршал кондиционер, кабина начинает охлаждаться, а человека Хасана с даргом всё нет. И это начинает злить бывшего оперуполномоченного. А охотник будто чувствует его настроение.

— Ты только не горячись, Хасан человек не злой, просто жадный. Он Гупу не убьёт.

Горохов думает, что если даже и убьёт, это его сильно не расстроит, а вот четыре рубля он тогда вернёт. А из заведения начинают выходить люди. Андрей Николаевич ещё больше напрягается. Тут, в кабине машины, они с Мишей отличные мишени. Хотя охотники выходят без оружия, возможно, покурить и поглазеть… Но всё равно ему тут не нравится, он хочет побыстрее отсюда убраться. И вот из-за угла дальнего, самого близкого к уходящей выше в гору тропе дома появляется человек Хасана, а с ним… да, молодая самка дарга, или женщина-дарг, он уже и не знает, как её называть. Тут же появляется и сам Хасан. На дарге одни короткие штаны, чуть ниже колена, у неё небольшая грудь, она ничем не прикрыта, волосы густые кривой шапкой на голове. Она босая, но Горохов знает, насколько ужасно смотрятся стопы даргов, они в старой, потрескавшейся, серой коросте, как в галошах. Эта короста способна выдерживать самый раскалённый песок.

Горохов и Миша сразу вылазят из машины, а Гупа, увидав Шубу-Ухая, кидается к нему и, подбежав, начинает что-то убеждённо лопотать. Андрей Николаевич разбирает только отдельные слова, но связать их в какой-то смысл он поначалу не может.

«Не светит солнце… Сидеть и сидеть… Я говорить-говорить… Только бить… Ругать…»

Дарг возбуждена. И тут Горохов понимает: она жалуется Шубу-Ухаю на Хасана. Подвывает при этом гортанно. Охотники переглядываются, о чём-то переговариваются. Ясное дело, дарг в посёлке им нравиться не может. Как они её до этого ещё не пристрелили?

«Нужно побыстрее убираться отсюда!».

Теперь он разглядел её получше; если не приглядываться, то издали под волосами и незаметно, что у неё нет половины головы, она стоит и бормочет, и бормочет что-то жалобно… Неприятное зрелище… А ещё у неё по плечу ползёт вошь. Вошь настолько крупная, что он разглядел бы её и со старыми своими глазами.

«Ну и в довершение ко всему…».

А тут к ним подходит Хасан и заявляет, скорее для Горохова, чем для Шубу-Ухая:

— Вообще-то я её кормил неделю, — видно, он хотел получить ещё деньжат, раз их так легко тут раздавали.

Но Андрей Николаевич уже не был расположен к погашению чужих долгов, и он говорит ему:

— Все долги Татарина я погасил, больше денег не будет, — и добавляет уже Михаилу: — Сажай её быстрее и поехали. Только не в кабину, — ещё в кабине ему вшей не хватало, — назад, в фургон сажай.

Миша повёл её к задним дверям, а вот Дима, подошедший к его «Термиту», поинтересовался:

— Слушай, друг, а зачем тебе Татарин и его дарг?

— Вы знаете, уважаемый, — вежливо отвечает ему Андрей Николаевич, а сам уже садится на место водителя, — один мой знакомый сколотил неплохое состояние, занимаясь исключительно своими делами. И при этом он сохранил и жизнь, и здоровье.

Едва Гупа и Миша с нею оказались в фургоне, едва Шубу-Ухай захлопнул двери, как Горохов мягко тронулся и покатил мимо охотничьих домиков с горы вниз. Он был внимателен и смотрел на оставшихся людей в зеркала заднего вида. Кажется, никто из них не собирался ничего предпринимать. И как только поселок оказался за краем горы, бывший оперуполномоченный сосредоточился на непростой дороге. Хорошо, что обошлось без стрельбы; всё-таки там, в посёлке, в основном люди были нормальные. Простые. Даже Хасана он не хотел бы убивать.

«Ну вот. Всеблагой хотел переправить Александру-Люсичку через болота, я к заданию, считай, приступил. Известный мне проводник Миша уже у меня».

В общем, всё обошлось несколькими рублями. Но Горохов был уверен, что Всеблагой так или иначе покроет его расходы, всё-таки Обитель — организация небедная.

Шубу-Ухай сначала так и сидел с Гупой внутри коробки фургона, разговаривал с нею. Горохов бросает на них быстрый взгляд… Миша гладит её по плечу.

«Она же вшивая! Хотя… Дарг жила с ним в одной лачуге. Шубу-Ухай тоже вшивый. Их нужно обрабатывать!».

Андрей Николаевич начал было снова раздражаться, но тут же вспомнил, что ему удалось найти нужного ему человека, важного человека и быстро, и почти без затрат. Ну, а очиститься от педикулёза — дело пары часов, его мать чистила своих детей и весь дом… раз, наверное, десять. В степи негде мыться, но вещи можно прокалить на песке, для этого охотнику или старателю необходимо иметь время и желательно второй комплект одежды. В общем, люди нашли хорошие способы борьбы со вшами. И Горохов уже думал, где будет своих пассажиров избавлять от паразитов.

А дарг вроде начала успокаиваться. Миша усадил Гупу поудобнее, а та схватила его руку, и он так и сидит возле неё. А Андрей Николаевич тем временем ведёт свой грузовичок с горы в долину. Бывший оперуполномоченный торопится. До заката не так уж много времени, и он хочет до вечернего заряда спуститься вниз и, не доезжая до озёр, свернуть в предгорья. Горохов, честно говоря, побаивается, что… да тот же Хасан возьмёт и свяжется с кем-нибудь, с какими-нибудь «своими людьми» в Качканаре. Нет, бандитов он как раз не очень опасался. Не больно они с Мишей были лакомые куски для грабителей. А вот кто-нибудь… Он даже не знал, кто может представлять для их, мягко говоря, необычного трио опасность, но выяснять это он и не собирался. А исходя из принципа, что бережёного Бог бережёт, предпочёл не доезжать до Качканара, а при первой возможности свернуть с горной дороги на юг, в сторону первых барханов среди разбросанных камней предгорья.

⠀⠀