А пока он ел, в помещение зашёл человек, по одной обуви видно, что не охотник, уж больно лёгкие были у него ботинки: удобная парусина, тонкая подошва. Удобные они, конечно, только вот на камнях такие долго не проживут. Он сразу снял перчатки и очки, а потом долго глядел на бывшего оперуполномоченного. А потом сразу обратился к буфетчице. Андрей Николаевич был уверен, что разговор их касается его. Ну что ж, пусть поговорят. Сам он собирался уже порасспросить местных, как найти жилище Шубу-Ухая и его дарга, да и пойти к нему. Но пришедший, поговорив с Настей… конечно же, направился к нему.

— Твой «Термит» там? — пришедший кивает на дверь. Глаза у него карие, холодные.

Довольно невежливо, но бывший оперуполномоченный на это не реагирует. Ему нужно забрать отсюда Шубу-Ухая, и всё, так что этот… пусть грубит, сколько хочет. Главное, что брелок не попискивает, а значит, в машину никто ещё не лезет.

— Мой, — отвечает Андрей Николаевич. И интересуется вежливо. — Мешает вам?

— А чего ты сюда забрался в горы? — продолжает мужик всё в той же недружественной манере.

— По делам, — обтекаемо отвечает бывший оперуполномоченный.

— По каким делам? — не отстаёт от него неприятный мужик.

— Меня просили кое-что тут забрать, — продолжает Горохов. — А почему вы спрашиваете?

— Ты имей в виду, тут скупать ничего не надо, — продолжает человек тоном весьма повелительным. — Тут и без тебя есть кому мясо скупать. Понял?

— Уже понял, мне уже всё тут объяснили, — Андрей Николаевич. — Вы, судя по всему, местный скупщик Хасан?

— Ну, а раз понял, раз тебе всё объяснили, — человек не собирается отвечать на его вопросы, — то кушай спокойно, а потом давай… садись на своего «Термита» и уезжай.

— Послушайте, я сюда приехал забрать вяленое мясо у одного человека, — Андрей Николаевич внешне всё так же спокоен, хотя ему непросто держать в узде Михаила Толстых. Тот уже собирался на глазах у кареглазого недвусмысленно взвести курки на обрезе.

— У какого человека? — не отстаёт мужик.

— Ну, есть тут Михаил один.

— Он тебе ничего не даст, — уверенно заявляет наглый. — Он тут всем должен, и пока не расплатится перед местными, ничего другим отдавать не будет.

— Ну хорошо, — быстро соглашается Андрей Николаевич. — Давайте сделаем так: я его дождусь, поговорю с ним, и если он скажет, что не может мне отдать двадцать кило дрофы, то я сразу уеду отсюда.

Тут мужик чуть наклоняется к нему:

— А моих слов тебе мало, что ли?

«Наглый барыга. Не то чтобы опасный, скорее пугает, раздувается, как геккон перед другим гекконом во время брачных игр, но скорее всего дальше запугиваний дело не пойдёт!».

— Уважаемый, — начинает Горохов вежливо. — Я Мишу этого и то ни разу не видал, но я о нём хоть что-то слышал, а про вас я даже толком ничего и не слыхал, вы мне даже имени своего не назвали, хотя разговариваете со мной и всё требуете от меня чего-то, и при этом почему-то считаете, что я должен вам верить на слово. Вам, а не Михаилу, к которому меня сюда послали за мясом. Ещё раз повторяю, я встречусь с ним, и если он скажет, что не сможет мне ничего отдать, то я сяду в свой «Термит» и уеду. И больше вы меня здесь не увидите.

— Сиди здесь, — холодно говорит мужик, — жди, Татарин скоро придёт, — и он трясёт пальцем перед лицом Горохова, — и не вздумай тут нам цены перебивать… Имей в виду, ты вниз даже съехать не успеешь, как тебя там будут уже ждать мои люди. Машинёнку твою отберут, и всё, что есть, тоже.

«Мои люди… машинёнку отберут… Надо бы узнать, сколько тут в посёлке раций. У Насти наверняка есть, может, и у этого… дельца… имеется».

Тем не менее он обещает этому наглому:

— Хорошо, сижу здесь, жду Мишу Татарина. Ни у кого мясо не покупаю, цен вам не сбиваю.

Мужик бросает на него презрительный взгляд и выходит из заведения.

«Ну что ж… Никогда не бывает просто. Ладно…».

Горохов собирается ждать, а пока встаёт и подходит к прилавку.

— Дорогая, сделайте чайку, — и уточняет: — Если он у вас тут, конечно, не десять копеек за стакан.

— Да не десять, не бойся. Чай по цене воды. Одну копеечку с тебя, — сообщает буфетчица и поворачивается к канистре с краном. И наливает ему чай, а сама и спрашивает: — А чего это тебе там Хасан наговорил?

Чай чёрный, сильно переваренный. Но Андрею Николаевичу уже всё равно:

— Просил подождать, я так понял, что за Мишей кого-то послать надумал.

— Это нескоро, у Татарина хибара на горе, — заверяет его Настасья-буфетчица и наваливается на прилавок своей немалой грудью, а потом и говорит ему негромко: — Слышь, красавчик, ждать придётся долго, а пока есть время, отдохнуть не желаешь?

Она ещё и подмигивает ему.

— Отдохнуть? — он ставит стакан рядом. И тоже говорит негромко: — И сколько же стоит отдых?

— Полтинничек, — сообщает Настя.

— Ишь ты! — удивляется такой цене Горохов.

— А что, я таких денег не стою?

— Стоите, стоите, кто же спорит, — соглашается бывший оперуполномоченный; он хочет пообщаться с нею, узнать насчёт раций, сколько их тут и у кого они, а ещё узнать что-нибудь про Шубу-Ухая и его дарга; и сблизиться с буфетчицей за пятьдесят копеек — это хороший способ разузнать обо всём. А вот Мишу Толстых и без всяких разговоров и выяснений просто тянуло к этой ещё не старой женщине. А то, что у неё лишний вес… ну и что; как ему казалось, это Настёну совсем не портило. И тогда Горохов произносит:

— Дорого, конечно, но уж больно вы соблазнительны, Настасья, — он лезет в узелок и достаёт оттуда железный полтинник. Протягивает ей. — А у вас там помыться можно будет?

— Можно, можно, — расцветает Настасья. И кричит: — Лёшка, подмени меня, я отойду! — При этом она прихватывает с собой полбутылки с водкой.

— Настенька, — Андрей Николаевич предостерегает её, — на вашу водку у меня денег нет.

— Ой, да не волнуйся ты, Артёмка, — она вся цветёт от предвкушения. — Это за счёт заведения.

☀

Ему удалось как следует помыться, вода была отличная — оказывается, тут в горах имелся небольшой ручей с чистейшей водой, вот потому здесь и появился посёлок. Настя, выпив водки, усталая лежала на кровати, закатив глаза, вся в складках и с большим животом; тем не менее он отважился на два «подхода к снаряду». И надо признаться, ему было всё равно, как велик у неё живот и что бельё постельное давно бабёнка не меняла, оно всё было в подозрительных пятнах. В общем, ничего не могло его остановить, раз деньги уплачены. А ещё гормоны бушевали в нём, как в подростке. А женщина есть женщина, пусть даже это и не Элла или его жена Наталья. А мимоходом, в перерывах между приступами страсти, он умудрился выяснить у Настасьи, что рация тут, в посёлке, только одна. Горохов даже взглянул на неё, аппарат находился в соседней со спальней буфетчицы комнате, мигал зелёным индикатором, работая на приём.

«Ну и славно, — решил для себя он. — Полтинник отдал не зря».

Он присел рядом с нею на кровать после помывки, стал одеваться.

— Артёмушка, — она с ним теперь ласкова. Её пухлая рука гладит его по боку. — Что же ты даже очки не снял ни разу?

«Очки».

Тут Горохов снова подумал о том, что эти очки — и теперь, кажется, навсегда — станут его «особой приметой». В ориентировках на подозрительного высокого и худощавого мужчину тридцати-тридцати пяти лет так и будут писать: «Не снимает очки даже в помещениях со слабым освещением».

С этим нужно было что-то решать. Нужно было как-то приучать себя находиться в помещениях без очков.

— Хотела хоть раз в твои глаза заглянуть.

«Что-то она расчувствовалась, женщины, что берут деньги за близость, про глаза разговоры не заводят».

— Да ты и свои-то не открывала, — отвечает он и тут же «включает» привычную легенду: — Я глаза немного в степи обжёг. Вот пока и не снимаю.

— Да ты бы сказал свет выключить…

На это он ничего ей не объясняет. А она продолжает:

— Давай хоть выпьем напоследок, — и в голосе толстухи слышится неподдельная женская печаль.

Вот только Андрей Николаевич уже выпил двести граммов за последние пару часов, а как всё закончится тут, он не знает, так что ему уже хватит. И он отказывается:

— Не буду, ехать скоро.

А Настасья вдруг всхлипывает.

«Рыдать, что ли, собралась?».

Но, слава Богу, его избавляет от необходимости успокаивать женщину стук в дверь, а потом и крик:

— Настя! Приезжий у тебя? Пусть выходит, ему Татарина привезли!

«Ну вот и всё».

Он встаёт:

— Мне пора, моя дорогая.

Наверное, от этих слов она снова всхлипывает, а Горохов берёт свою куртку, проверяет, на месте ли оружие и деньги, надевает её и выходит из спальни буфетчицы.

☀

Шубу-Ухай.

Худой, у него на лице плохо растёт щетина, как-то пучками, его одежда и обувь, его очки и респиратор — всё старое, всё утратившее приличный вид. Даже ружьё у него и то не очень, хотя для охотника инструмент — первое дело. В патронташе на поясе всего шесть патронов. Два жакана — это варана встречать, остальное мелкая дробь на птицу.

«Негусто. Бродяга какой-то, а не охотник».

Тут же был Хасан и, как понял Горохов, с ним ещё три человека. Все они пришли, видимо, выяснять отношения с приезжим. И вообще, пока он забавлялся с толстухой, народ в заведении занял все свободные столы. Кажется, пришли посмотреть, что тут будет происходить. Видно, слухи разлетелись, а других событий тут не бывает. А может, и просто так было тут заведено, что охотники спускаются и обсуждают день за дорогой водкой и плохим чаем.

В общем, бывший оперуполномоченный тянуть не собирался, он без понуканий подошёл к Шубу-Ухаю, смотрящему на него как-то невесело, и спросил:

— Вы Миша Татарин?

— Ну так я… — отвечает Шубу-Ухай и зачем-то оглядывается назад, на стоящего за спиной Хасана.

— Пётр из Тёплой Горы сказал, что я могу у вас забрать двадцать кило вяленой дрофы, — продолжает Андрей Николаевич. — Вы же знаете Петра и Мурата, у них грузовик.

— Так знаю, — охотник вздыхает. — Так это, у меня пока нет мяса, друг, потом приезжай, — он снова оборачивается назад, как будто интересуется у Хасана: я всё правильно говорю? Всё это представление Горохову абсолютно не нужно, и он берёт Мишу под руку и ведёт его к прилавку, а там просит Настю:

— Дорогая, а не нальёте ли нашему другу одну рюмочку.

— Ко-онечно, — отвечает та немного странно. И потом начинает наливать водку в стограммовую рюмку и проливает напиток на прилавок, ругается грязно, начинает пролитое протирать — она пьяна. Но Андрей Николаевич берёт рюмку и подвигает её к Шубу-Ухаю. А тот только этого и ждал, он тянет руку к посуде, но неожиданно бывший оперуполномоченный накрывает водку ладонью и, наклонившись к охотнику, произносит тихо:

— Я от Церен. Шубу-Ухай, ты ей нужен.

⠀⠀